– Операция будет идти часа четыре, а то и все пять. После нее ваша жена будет спать, так что увидеть ее в реанимации у вас все равно не получится, – сказали ему. – Пожалуйста, идите домой, успокойтесь и поспите. Можете прийти вечером, а лучше позвоните. И не устраивайте сцен, мы понимаем, что вы волнуетесь, но всему есть предел, а наш заведующий – прекрасный врач, доктор от Бога, и он никак не может быть пьян, потому что вообще не пьет.
Вот уже больше шести лет он не мог простить себе, что позволил себя уговорить.
Тогда он действительно пошел домой, зачерпывая по дороге снег с грязных сугробов и растирая им лицо. По дороге в свое съемное жилье он зашел в магазин и купил шкалик коньяка, чтобы стереть из памяти учуянный утром аромат, выбить клин клином.
Пойло, которое он купил, не пахло ни ванилью, ни абрикосами, ни апельсином. Оно пахло спиртом и, пожалуй, как и положено коньяку – клопами. Он сделал всего пару глотков, и его начало мучительно рвать в раковину, а когда он отплевался и откашлялся, то вылил остатки коньяка туда же.
Это был последний раз, когда он пил коньяк.
Чувствуя себя слабым после рвоты, он добрел до кровати, упал на нее и тут же заснул. Сон казался спасительным, потому что в нем можно было не думать. Проснувшись в районе пяти вечера, он позвонил в больницу, где с ним разговаривали каким-то странным голосом и не отвечали прямо ни на один из вопросов. Одевшись, он поехал туда и долго пытался пробиться в реанимацию, где было заперто, и никто не отвечал за звонки в дверь.
Потом кто-то вышел, и его куда-то вели. Так он оказался в кабинете Мефистофеля, и тогда впервые прозвучали слова про врачебную ошибку. Признаться, он ничего не понял, и все спрашивал, где Нина и как она. Его снова куда-то повели, и наконец он увидел жену, с перевязанной головой лежащую на кровати и смотрящую на него.
Нина позвала его по имени, и он обрадовался, потому что это означало, что жена его узнает, а значит, операция прошла успешно. Но она снова позвала его, а потом опять и опять.
Он подошел к кровати и взял ее за руку, но она никак не отреагировала, только продолжала смотреть на него широко открытыми глазами, монотонно повторять его имя, и все.
Это продолжалось день за днем. Нина или спала, или смотрела на него, не узнавая, повторяя только одно слово. Одно имя. Врачебная ошибка. Поврежден мозг. Состояние необратимо и на улучшение рассчитывать не приходится. Кажется, ему это объясняли не один и не три, а раз пять.
