Знающие люди говорили ему, что нужно настоять, чтобы операцию делал главный врач – персонал за глаза звал его Мефистофелем. Но почему-то ему было страшновато доверять мозг Нины немолодому уже человеку. Гораздо надежнее казался молодой заведующий отделением, приходившийся Мефистофелю зятем. Это была звезда, восходящая над горизонтом и обещающая затмить своего учителя. Нина его обожала до почитания и заставила мужа прямо попроситься на операцию именно к нему.
С тех пор прошло шесть лет, и не было ни дня, чтобы он не пожалел о том, что послушался и пошел на этот разговор.
Разговор, результатом которого стала трагедия. Словосочетание «врачебная ошибка» было простым набором слов, который никак не вязался с Ниной и ее лицом на подушке. Эти слова повторяли на все лады, а вот слабый аромат коньяка, который он унюхал перед тем, как за Ниной закрылась дверь операционной, стыдливо замалчивался, словно его и не было вовсе.
Это не был запах вчерашнего перегара, банальный, грубый, перебродивший. Нет, от врача, который деловито кивнул ему перед тем, как вскрыть Нине череп, пахло смесью карамели, чернослива, ванили, абрикоса и апельсина.
Сам он любил коньяк в прошлой жизни, которая закончилась с поставленным Нине диагнозом, он вечерами частенько плескал в широкий бокал на два пальца ароматной жидкости, чтобы потом неспешно катать ее на языке, чувствуя, как сбегает по горлу горячая дорожка. И на какое-то мгновение вдруг почувствовал себя снова в кресле перед камином, где трещит огонь, держащим у носа бокал с коньяком.
И лимон на блюдечке представил тоже, а еще маленький кусочек горького шоколада, который он, впрочем, никогда не ел. Шоколад доставался Нине.
Морок развеялся быстро. Никакого камина не было, и безмятежного счастья семейных вечеров, в которых все еще здоровы, не существовало тоже, и аромат карамели с ванилью растаял в воздухе, безжалостно вытесненный больничными запахами лекарств, хлорки и горя. И стоя перед закрывшейся перед носом дверью, которая отрезала от него Нину, а вместе с ним и всю их прошлую жизнь, он вдруг осознал, что завотделением пил коньяк не вчера, а сегодня, только что, перед самой операцией, и что делать ее он пошел пьяный.
"
"К своей чести, он пытался это остановить. Он куда-то бежал, куда-то звонил, хватал за руки сестер, добился встречи с Мефистофелем, унижался, умолял, требовал остановить операцию или заменить хирурга, угрожал и снова просил, пока его не вывели на улицу и не запретили возвращаться, пока он не успокоится.
