А я как будто распоследняя самая! Замечания мне делать!
– Из-за кобеля? – переспросил Плетнев быстро. – Из-за какого кобеля?
– А из-за Федькиного! Он над этим кобелем трясся, чуть не целовался с ним! А его – чпок! И пристрелили! – Женька сделала движение, как будто нажимала пальцем на курок, и захохотала. – Уж как он над ним убивался, над кобелем этим! А я его жалела, ой, жалела! Кто ж, говорю, Феденька, эта гадина, что собачку твою укокошила? Утешаю, а у самой от смеха глаза лопаются! Ой, не могу, умора!..
Плетнев посмотрел на нее.
Она на самом деле веселилась.
– Только со Степанычем они так и не поссорилися! А я думала, Федька-то за кобеля все зубы старому хрену повыбивает! Слабак он и скот последний, вот он кто! Я б ему такой женой была, во сне не приснится!..
– Это точно, – согласился Плетнев. – Такая жена во сне не приснится. Кто застрелил собаку?
Женька фыркнула, покрутила головой и одернула сарафан. Она пришла в себя очень быстро.
– А тебе-то что за дело? Или тоже станешь судом грозить? Ты хоть тыщу раз скажи, что я дура, а я умная, понял?! Все по-моему шло, и вышло бы, если б ты у нас не нарисовался, принесло тебя!.
.
– Кто застрелил собаку?
– Пошел ты к такой-то матери!
– Хорошо, – согласился Плетнев.
В глазах у него плавали зеленые и оранжевые круги, как сто лет назад, когда его ударили суком по голове, приняв за медведя. Только на этот раз они плавали не от полена, а от ненависти.
– Хорошо, – повторил он. – Значит, мирное урегулирование вопроса отменяется.
– Чего?
– Поехали в отделение.
По дороге заберем Терезу Васильевну. Давай поднимайся, поедем!..
На Женькином лице опять возник страх. Он возник где-то в районе лба, который сразу повлажнел и растекся по щекам и носу. Лицо стало бабьим, некрасивым.
– Не поеду я в отделение, чего мне там делать-то…
– Тебе – нечего, а я скажу, что видел, как ты украла у Терезы драгоценности. Дом обыщут, все найдут. А дальше разбирайся с ней сама.
– Как… разбирайся?
Плетнев пожал плечами:
– Мне наплевать.
Как хочешь. Только засудит она тебя, это уж точно.
– Как засудит?! Миленький, дорогой, не хочу, не надо! Не надо меня судить, не надо в отделение! Я все, все так отдам, я же понимаю, что это нехорошо!.. Ну, не могу я в тюрьму, не хочу, не буду!..
И она опять поползла по траве к Плетневу, и руки протянула, и зарыдала бурно.
Он присел на корточки и взял ее за плечи. Осторожно взял, брезгливо, стараясь не делать лишних движений, чтобы еще больше не запачкаться.
