Алексей Александрович ни с того ни с сего поддал ногой ведро. Женька ахнула. Ведро отлетело довольно далеко, ударилось о яблоню так, что с нее упало несколько яблок, и сад удивленно дрогнул.
Потом повернулся к Женьке. Она отпрянула в страхе и вскочила на ноги.
– Мы сейчас пойдем к Терезе Васильевне, а потом к Любе, – тихо сказал Алексей Александрович. – И ты будешь просить у Любы прощение. Я тебя заставлю!..
В сумерках явилась Элли.
Плетнев качался в качалке, отталкивался ногой, размышлял и не хотел никого видеть.
Он очень надеялся, что она придет, и не хотел ее видеть. День у него получился очень трудный. Трудный и нескладный.
– Люба прибегала, – сообщила она издали. Плетнев кивнул, глядя в сторону.
Элли подошла, постояла, а потом толкнула качалку.
– Привет, – сказала она.
Плетнев опять кивнул.
– Люба говорила, что ты за шиворот приволок к ней Женьку. Что Женька рыдала, а ты был в бешенстве. Ты что, на самом деле заставил ее просить у Любы прощение?..
Плетнев молчал, качалка поскрипывала.
– Еще Люба сказала, что ты отвез Женьку в Тверь и она забрала заявление.
– Во всем этом нет никакого смысла, – произнес Плетнев. – Вообще никакого!
– В чем нет смысла?
– Ни в извинениях, ни в заявлении!.. В заявлении было написано, что он ее изнасиловал как раз в ту ночь, когда мы толкали мотоцикл и пили виски. Федора бы и так отпустили, даже если б она и не забрала его. Извинения не нужны ни Любе, ни Женьке!.. Женька все равно ничего не поняла. Она поняла только одно – если бы не я, у нее все получилось бы! Она всю дорогу грызла себе кулаки.
От злости. Я никогда не видел, как человек от злости грызет руки.
Элли длинно вздохнула и села рядом.
– Ты хотел, чтобы она… осознала? Изменилась? Стала хорошей, веселой девушкой? Идиллии не бывает, Алеша. – Плетнев уставился на нее. – Она недостижима.
– Спасибо, что сказала.
– Господи, что у тебя на голове?!
– Где? А, это Женька на меня кинулась, когда я сообщил ей, что мне все известно. И расцарапала.
– Нужно немедленно чем-нибудь помазать…
– Ничего не надо мазать! Я перекисью все залил.
Пройдет.
Элли осторожно трогала его голову:
– Пройдет, если, конечно, на ногтях у нее нет змеиного яда. Ну? Ты из-за нее в такой печали?
– Я был не готов к тому, что она так… ненавидит. Всех ненавидит. Федора, Любу. Меня, тебя. Просто так. Ни за что. За то, что мы не укладываемся в ее картину мира. За то, что мешаем ей делать то, что она хочет.
– Как говорит моя мама – люди бывают разные. Как грибы. Есть грибы-поганки.
