Неловкость, неуместность и непонятность даже приблизиться к пожару не посмели!
Затолкав Элли в дом, Плетнев первым делом замкнул дверь на щеколду, зная привычку приветливых соседей ломиться к нему по любому поводу, громко вопрошая: «Леш, ты дома? Или тебя нету?» Он замкнул грохнувшую дверь, и сразу стало тихо, непривычно тихо, странно тихо.
Он подхватил свою Элли, приподнял, подержал над собой, рассматривая снизу вверх ее лицо и необыкновенные волосы, – внутри полыхнуло, и горючая смесь плеснула дальше и шире.
Он содрал с нее майку с ослом и мокрый купальник, под которым она была холодной и влажной, и его собственные джинсы с плавками внутри куда-то делись, и первобытность, которая была единственным спасением, наконец-то одержала победу!
Цивилизации пришел конец.
Ему некогда и невмоготу было разбираться со своими чувствами, да и с ее тоже, ему хотелось заполучить ее немедленно, всю целиком, оценить, попробовать, понять, какова она на вкус – везде.
Чем дальше он продвигался по пути узнавания, тем сильнее горело внутри, и от жара истончилась и болезненно натянулась кожа.
Он молчал, потому что разучился говорить, и она молчала тоже, он только слышал, как она дышит.
Он так и не понял, какое у нее тело, он понимал только, что должен взять, присвоить, разодрать, лучше всего разложить его на молекулы и забрать эти молекулы себе, все до одной, и тогда, может быть, из сгустившихся туч грянет ливень и потушит пожар.
Кажется, она засмеялась, но он не обратил внимания.
Не было никакого «до», а «после» вообще не существовало, только – здесь и сейчас.
Здесь и сейчас Плетнев понимал, для чего живет – для того, чтобы завладеть этой женщиной, как рабыней, отныне и навсегда. Здесь и сейчас он знал, как все понятно и просто – он есть, и она есть, а больше ничего нет и не надо. Здесь и сейчас он чувствовал свою первобытную силу – и радовался ей.
– Да, – сказал он в ухо Элли. – Да, да!..
Когда полыхнуло так, что не стало ничего вокруг – ни его, ни ее, только жар и свет, – он, кажется, зарычал в последнюю секунду, а потом умер, но оказалось, что не умер.
– Я не умер? – на всякий случай спросил он, глядя в потолок.
– Только что ты был жив, и даже довольно… бодр.
Плетнев захохотал и охнул от боли в спине.
Потом он решил, что нужно выяснить все до конца.
– А где мы?
Элли приподнялась из-за его плеча и огляделась.
– Мы у тебя дома, на диване.
– Хорошо, – сказал Плетнев. – Хорошо, что мы не вломились в чужой дом.
– Да, – согласилась Элли и опять легла.
