– Вот была бы история.
Так они лежали и молчали, и Плетнев улыбался.
…Вот история!.. В поединке цивилизации и первобытности счет равный, два – два."
"И какие-то картинки стали мерещиться ему: странный лес, катящиеся повозки, запряженные неповоротливыми волами, а может, единорогами, женское платье, мелькающее между деревьями, дивные цветы, накинутое лассо, испуганные глаза, взметнувшиеся юбки, сила и страсть, требующая немедленного удовлетворения…
Оказывается, бывает и такая.
Оказывается, бывает так, что не нужно и не важно прошлое и не интересно будущее, а есть только здесь и сейчас, и оно не подведет, потому что оно – есть…
Он понял, что спал, только когда проснулся.
Он проснулся, улыбаясь от счастья и от того, что ему прекрасно спать просто так, среди дня – невиданное дело, он даже и по ночам не спит. Впрочем, когда в последний раз он не спал ночью?..
Он повернулся, пристраиваясь поудобнее к своей первобытной женщине, которая тоже спала, разметав по дивану первобытные волосы, и положил руку как-то так, что спать моментально расхотелось, а захотелось немедленного удовлетворения невесть откуда взявшейся первобытной страсти.
Плетнев захохотал.
Диван заходил ходуном.
– Ты что?
– Я тебя хочу, – сказал он в маленькое, красное, горячее ухо, раскопав его под волосами.
– Как?! Опять?!
Она повернула голову, распахнула глаза и уставилась на него. От волнения он перестал хохотать.
– Я вообще-то цивилизованный человек, – стал оправдываться он зачем-то. – Со мной просто случилось что-то.
– И со мной, – призналась Элли и тоже положила руку так, что горючая жидкость моментально опрокинулась, разлилась далеко и широко и деловито подбиралась к тому месту, где еще тлело после недавнего пожара.
Вот-вот вспыхнет.
– Мы же взрослые, – жалобно проскулил Плетнев.
– Ты думаешь?
– Мы же можем себя контролировать!
– Ты уверен?
– Мы же должны…
Не придумав, что именно они «должны», и не в силах сдержаться, он стал целовать ее лицо, шею, грудь, неожиданно оказавшуюся великолепной, как на полотнах… Он все время забывал фамилии художников!.
.
Через несколько секунд он забыл вообще обо всем на свете, потому что ничего на свете и не было. Мир вновь стал первобытным, диким, только нарождающимся, со всполохами надвигающейся грозы и ревом урагана.
В следующий раз он проснулся, когда за окнами вовсю вечерело и с улицы кто-то кричал призывно:
– Ле-еша! Ле-еш!..
– Меня нет, – пробормотал Плетнев, как он всегда говорил секретарше.
