Ты слышишь меня?
– Я… я слышу, – задыхается она, и рыдания разрывают ее грудь.
Глубоко вдохнув, я нащупываю ветку в костровой яме, почти не ощущая пламени, лижущего мою плоть.
Рокко бросается ко мне, но слишком поздно. Я вонзаю острый конец ветки глубоко в яремную вену Фиби. Она бьется подо мной в конвульсиях, и кровь струйками выливается из ее шеи. Я крепко держу ее, но не могу сказать того же о своей распадающейся на части душе."
"Из моего горла вырывается всхлип, и я прижимаюсь лбом к ее лбу, почти не замечая, как кровь пачкает мою кожу.
По моим щекам текут слезы горя и ярости, и все, что я могу делать, – это лишь крепче прижимать ее к себе, раскачиваясь взад-вперед, пока она умирает в моих объятиях.
– Спи, Фиби, – шепчу я ей, и мой голос срывается. – Ты можешь заснуть теперь.
Почти так же быстро, как все и началось, она затихает. Но я не могу выпустить ее из рук. Я рыдаю над ее безжизненным телом, борясь с облегчением от того, что она больше не страдает, и отчаянием, что ей вообще пришлось умереть.
Сегодня умерла чья-то дочь.
И я надеюсь, что тот, кто ее любил, простит меня за то, что я забрала ее.
* * *Два месяца спустя
Я раскручиваю тюбик с красной помадой до тех пор, пока она полностью не обнажается. Аккуратно наношу ее на верхнюю губу, стараясь не выйти за контур.
Затем крашу нижнюю. Растираю краску губами.
Смотрю на свое отражение в зеркале и с трудом узнаю человека, который смотрит на меня оттуда. Под глазами черные круги, и я напоминаю себе, что перед сегодняшней встречей с Ксавьером нужно наложить побольше консилера.
Ему нравится видеть, как я измождена после того, как он меня трахает.
Меня еще не выставили на аукцион. Франческа говорит, что я уже почти готова и что, когда придет время, Ксавьер приложит все усилия, чтобы предложить самую высокую цену.
Он неофициально мой хозяин. Поэтому в течение последнего месяца Франческа разрешила ему навещать меня раз в неделю.
Сегодня четвертая ночь с ним. После нее я свернусь в клубок, а Рио будет приводить меня в порядок.
Ксавьеру нравится пускать кровь, и теперь, когда я, в сущности, уже его, ему разрешают оставлять на мне следы. В пределах разумного, говорит Франческа, но, откровенно говоря, есть ли вообще что-нибудь разумное в этом безумии?
Смотрю на помаду и гадаю, что возбуждает Ксавьера – цвет моей крови или ощущение того, как его нож пробивает тонкий слой кожи?
Я роняю руку и нахожу в зеркале свои карамельные глаза.
