Его возбуждение нарастает по мере того, как металл острым укусом впивается в мой живот. Он еще не прорвал кожу, хотя все мои болевые рецепторы кричат о том, что он уже это сделал.
– Я хочу покрыть красным тебя всю, Алмаз, – шепчет Ксавьер сверху; его твердый член упирается в мой вход.
Я и так покрыта красным. Он сделал столько надрезов на моем теле, что белые простыни стали алыми.
Ему всегда недостаточно."
"С моих губ срывается всхлип, когда я чувствую, как он входит в меня, и рвотный рефлекс побуждает меня извергнуть желчь прямо на него.
Но в моем желудке ничего нет. Франческа не разрешает мне много есть в дни его визитов – она говорит, что не хочет, чтобы меня раздуло.
– Тебе нравится чувствовать меня, правда, детка?
Я закрываю глаза и киваю, хотя это очень далеко от истины.
Он вторгается в мое тело, словно паразит, непрошеный квартирант, который высасывает из меня жизненные силы, подпитывая свои.
Острие его ножа наконец пробивает кожу, и лезвие скользит по моему животу, провоцируя мой резкий вскрик.
Кровь течет из раны, и он начинает быстрее двигать бедрами.
– Черт, какая прелесть, – стонет он, задыхаясь.
Из моего глаза выскальзывает слезинка, и я молюсь, чтобы он был слишком увлечен, чтобы заметить ее. Когда я плачу, он режет меня сильнее.
Он хочет, чтобы я извивалась под острым металлом и получала удовольствие от боли, как делает это он. Хочет, чтобы я наслаждалась происходящим, и когда видит, что этого не происходит, он злится. Он говорит, что мне просто нужно привыкнуть.
Но я не знаю, как можно привыкнуть к тому, что тебя режут, словно чертову свинью.
С моих губ срывается еще один вскрик, когда он находит новое место и давит на него – медленно, словно давая мне время приготовиться.
Я бы предпочла, чтобы он сразу воткнул в меня нож, но думаю, он знает это.
Он надавливает сильнее, заставляя лезвие соскользнуть и глубоко рассечь кожу. Закрыв глаза, я резко втягиваю воздух. Ксавьер содрогается, и моя душа трещит.
Не думаю, что он собирается держать меня слишком долго.
Как ему удастся, если в конце концов я истеку кровью?
– Как только я заберу тебя к себе, – хрипит он, – я буду пить эту гребаную кровь. Буду лакомиться ею в любое время суток.
Мой желудок бунтует, меня тошнит. Картина, которую он рисует, отвратительна и тревожна. С таким же успехом он мог бы объявить себя каннибалом или вампиром.
Заметив отвращение, исказившее мои черты, он рычит и подносит лезвие к моему горлу.
