Глядя на раскрасневшееся личико ребенка, я понимаю, что оказалась совершенно не готова к такому повороту событий, что я снова подвела этого маленького человечка, и совершенно не знаю, что делать дальше.
Смогу ли я простить себя за это? Быть может, когда-то и прощу… Но не сейчас, когда на моих руках плачущий ребенок, а я без дома и без гроша в кармане.
Неожиданно вспоминаю о карточке, что мне оставил Мирон. Быть может, Оля о ней не знала, и не успела добраться до денег, что хранятся там.
Не знаю, о какой сумме точно идет речь, но Богданов говорил, что я могу себе ни в чем не отказывать.
А я, ведь, почти ничего не покупала. Только продукты заказывала. Памперсы. Там точно должно было что-то остаться.
– У меня в комнате большая кровать. Думаю, мы можем переложить туда твоего сына, – предлагает хозяин квартиры, когда Макар окончательно засыпает.
Сынок все еще всхлипывает, и каждый такой всхлип буквально разрывает мне сердце.
– Да, давай, – соглашаюсь, зачем-то часто кивая головой.
Мы оставляем малыша в комнате Алекса, а сами возвращаемся в гостиную. Усаживаемся за небольшой столик у окна, где нас уже ждут большие кружки с чаем.
– Не надумала рассказать? – интересуется мужчина. – Это Богданов выгнал тебя?
– Что? – поначалу мне кажется, что я ослышалась. – Откуда ты знаешь, его фамилию?
– У меня пунктик такой. Профессиональный. Я знаю всех, кто купил квартиры в нашем доме. Или думаешь, я стал бы заводить с тобой знакомство, зная, что у тебя есть муж?!
Алекс улыбается так, как делает это обычно, и все сомнения с подозрениями тут же отходят на второй план.
– У нас с ним просто ребенок… – зачем-то начинаю оправдываться, хотя это ни к месту.
– Я так и понял, – отзывается мужчина.
– Так что? Это он вынудил тебя собрать вещи? Или ты просто так с сумкой по этажам гуляешь?
Я решаю рассказать Алексу о том, что случилось. Во-первых, мне нужно выговориться. Во-вторых, мне нужен совет. В-третьих, этот мужчина впустил меня к себе домой безо всяких сомнений.
Думаю, ему можно доверять.
Поэтому выкладываю все, как есть. Сосед внимательно слушает и только изредка задает наводящие вопросы.
Он не имеет никакой эмоциональной реакции, но, будто, анализирует все, что я говорю. Пропускает через себя, но ни с целью войти в мое положение.
– Мирон не мог сделать ничего плохого, понимаешь?! В чем бы его не обвинили, он этого не делал, я уверена, – заключаю в итоге, и меня снова накрывают рыдания.
