Ралидж направился к лестнице упругой и твердой походкой абсолютно трезвого человека. Поэт и Пилигрим проводили его одобрительными взглядами и вернулись к теплой беседе:
— Нет, ты не дурак! Дурак — тот властитель замка! Унтоус! Мог бы сейчас твои стихи слушать… за трапезой…
— Бедняга! — пустил слезу Рифмоплет. — Сам не знает, чего лишился! А ведь он любит — про страшное… на ночь… А сейчас как раз ночь!
— Ночь? Тогда читай! Про Полуночную деревню! Про этих… которые колдуна убили… про оборотней!
— А вам стра-ашно будет!
— А мы смелые! Эй, Тихоня, мы смелые?.
. Во, гляди — кивает! А давай на спор, что не испугаемся!
— На что спорим? — деловито уточнил Рифмоплет.
— На золотой.
— Идет! Ну, держитесь у меня… такие кошмары напущу…
Поэт выпрямился, лицо его стало серьезным. Он помолчал немного, видя в этот миг то, чего не дано видеть другим, и начал медленно, горько и строго:
Гляди не гляди с тоской в небеса — убийству прощенья нет!Весь лес затопив, терзает глаза пронзительный лунный свет.
Молись не молись, а порой ночной клыки раздвигают ротИ не удержать томительный вой, что горло и душу рвет.Слеза не слеза в зеленых глазах, а видят они сквозь ночь,И дразнит беспомощной жертвы страх, и жалость уходит прочь.Податливость горла помнят клыки, кровь слижет с шерсти язык…Он не закончил: дверь с визгом отворилась. Поэт оглянулся на досадную помеху… и, побелев, вскочил на ноги.
Все, кроме спящего Челивиса, тоже вскочили и в ужасе уставились на дверь.
С коротким придушенным воплем Никто метнулся за спину Ваастана. Тихоня молча подхватил тяжелую дубовую скамью, вскинул перед собой. Пилигрим выдернул из очага пылающую головню и укоризненно сказал:
— Ну и гад ты, Рифмоплет, после этого! За паршивый золотой — и такие страхи на людей…
* * *Ралидж поднялся по лестнице, стукнул в ближайшую дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.
— Наша компания приглашает… — начал он — и замолчал, разом протрезвев.
В упор взглянул в смятенное лицо мальчика — и медленно перевел глаза на вскочившего со скамьи взрослого человека.
— А ты изменился за три года, — сказал Ралидж, не узнавая своего голоса. — Помолодел лет на тридцать. Впрочем, я тебя всякого видал — даже выкрашенного под наррабанца.
Айрунги кончиком языка облизнул пересохшие губы. Его трудно было смутить и испугать, но внезапно появившемуся Соколу это удалось.
— Мельчаешь, приятель, — обманчиво спокойным голосом продолжал Хранитель.
