"
"Шайса был в своем ремесле мастером на все руки, при случае мог орудовать боевым топором так же мощно и грозно, как и Харнат. Но Шайса не уважал тяжелое жесткое оружие. Его темное сердце было отдано всему, что со свистом вьется в воздухе, что гибко обходит даже щит, что может захлестнуть, опутать, связать, задушить. Убийца предпочитал тонкие цепи, плети, хлысты, бичи… или такие веревочки, как та, что смирно притихла на его бедрах, завязанная хитрым узелком: только тронь — и развяжется…
Любимица, талисман, верная боевая подруга, сделанная на заказ, по руке.
В конский волос искусно вплетены тонкие и очень прочные стальные проволочки. Концы утяжелены небольшими, но увесистыми свинцовыми шариками.
Безобидная опоясочка? Да она отправила в Бездну больше жизней, чем меч матерого вояки-наемника!
Но истинная ее ценность постигалась тогда, когда Шайса снимал со шнурка на шее кожаный мешочек и высыпал на ладонь металлические штучки, похожие на детские игрушки. Вот где кузнецы поколдовали не хуже ювелиров! Хитроумные приспособления позволяли быстро снять с концов веревки шарики и прикрепить на их место что-то другое.
Скажем, прочный трехлопастный крючок, превращающий веревку в «кошку». Или узкое лезвие. Или шип с бороздками для яда. Или звездочку с остро заточенными лучами…
Шайса дорожил хищной опоясочкой. И как опытные воины дают мечам имена, так убийца в гордыне своей дал имя любимому орудию.
Имя это было — Гадюка…
Еще несколько шагов — и колебание Шайсы окончилось.
Что-то звякнуло по камням.
— Это еще что? — хмыкнул солдат. — Уж не монету ли ты обронил, труха ты мякинная?
Наемник повел факелом. На булыжнике каплей огня сверкнуло золото.
— Ишь ты! — изумился солдат, переложил факел в левую руку и нагнулся. — И впрямь монета…
И с этими словами ушел в Бездну, потому что Гадюка ласкающе скользнула по его горлу, нежно обвила, стиснула…
* * *Орешек не пошел в шаутей через главный вход, возле которого, как и в мирное время, несли караул двое часовых.
Хранитель вовремя вспомнил, что трапезная отдана детям, а в такое позднее время малыши, конечно, спят. Поэтому он поднялся по черной лестнице и, никого не встретив, очутился в комнате, которую привык уже считать своей.
Огня зажигать не стал, чтобы сбросить плащ, вполне хватило лунного света (опять паршивки-рабыни забыли закрыть ставни!).
Сняв перевязь с Саймингой, Орешек бережно повесил ее на тот же крюк, на котором матово посверкивал серебряный пояс.
