Да и некрасиво о таком спрашивать, но ревность берет свое. – Ты ее любишь по сей день?
– А я сказал, что я ее когда-то любил? Нет, – я отвратительный человек, но испытываю самое что ни на есть облегчение. – Но она была мне дорога. И чувства вины по сей день, увы, никуда не деть. И я не хочу наступать на те же грабли. На своих ошибках надо учиться и вовремя останавливаться, поэтому не лезь к Кротову. Завтра мне станет лучше, я обмозгую все, и мы уедем.
– Хорошо, – после длительной паузы наконец произношу я. – Но, мне кажется, ты преувеличиваешь.
У меня стойкое ощущение, что Даниил вовсе не плохой, каким ты пытаешься его мне представить.
– Что ты сейчас сказала?! – ну точно выздоравливает.
– Я сказала, что согласна.
– На что?
– Ну ты сегодня много раз просил меня выйти за тебя замуж. Не помнишь? – как можно серьезнее произношу я, смотря на то, как ясно зрячий хмурит лоб. – Ну так вот, я согласна стать Неповторимой. Давай ты попьешь морсика.
– Я не хочу пить.
– Надо, Федечка, надо. Тьфу, блин, говорю же дурацкое имя.
Шучу, шучу, хорошее имя. Пей."
"Федечка оказался сложным больным, не давшим мне спать всю ночь. К вечеру у него не только снова поднялась температура, но и начался жуткий кашель. Кашляет он так, что трясутся стены и мне все больше и больше хочется взять подушку и немножко его придушить. Самую малость, чтобы отрубился хоть на часик. И, как назло, нет рядом ни одной круглосуточной аптеки, чтобы унять эту смесь лая добермана и ротвейлера.
К восьми утра «пес» угомонился, и я вырубилась вместе с ним.
Очухалась к десяти часам и, пока мое двуногое громкоголосое животное спит, снова побежала в аптеку.
А на обратном пути у самого дома затормозила, узрев рядом со мной медленно едущий автомобиль. Окно спереди открывается и уже знакомый мне охранник приглашает меня сесть в машину. Успею ли я забежать в подъезд и вернуться в квартиру? В принципе, да.
– Так я же болею, – пакет с лекарствами очень даже пригодился.
– Даниил Леонидович настаивает. Он вас надолго не задержит.
К тому же, вы на ногах, значит не так уж и сильно больны. Ну же, Елизавета, не бойтесь. Не в первый же раз.
Ну если так подумать, то и вправду не в первый раз. Захотел бы – давно убил или снасильничал. Ну не чувствуют мои нижние девяносто какой-то опасности. Да и снотворное есть в рюкзачке. Ну почему бы не попытать в последний разочек счастья. Авось выгорит и принесу не Достоевскому то, что надо.
Перевожу взгляд на окно, а затем на свою руку – длинная линия жизни.
