Он почему-то напрочь забыл, что сам подал сигнал Репьёву, и вот теперь, спустя почти сутки, Жора соизволил явиться, когда уже помощь его не требуется.
«Урал» медленно выполз на пригорок и уверенно направился к кунгу. Терехову отчего-то захотелось скрыть следы вчерашних событий, но убрать кровь с земли и травы было невозможно, тем паче скрыть рану на видном месте. Поэтому он спрятал только нож, засунув его в выдвигающийся блок электростанции.
Мешки под глазами Репьёва набухли от переполнявшей их бессонницы, служебных хлопот и невыплаканных мужских чувств.
Было ощущение, что он уже всё знает или, будучи хладнокровным воином, не реагирует на мелкие «боевые царапины»: не отрезали же голову — ходит, дышит, смотрит...
— У тебя есть что пожрать, Шаляпин? — вместо приветствия спросил он. — Кишки сводит...
Терехов открыл рот и понял, что голос пропал окончательно. Жора наконец-то глянул осоловевшими глазами на заклеенную салфетками шею и понимающе пробурчал:
— Голоса нет... Ничего, слушать можешь.
Но сначала дай чего-нибудь. Мне же после ранения кишки вырезали, всё время жрать охота... Ты совсем бессловесный? Шёпотом можешь?
— Шёпотом могу.
Андрей пошёл в кунг. Репей не отставал. Состояние духа у него было на сей раз приподнятое, даже бравурное, и мучил только голод. В кунге он повалился в кресло, расшнуровал берцы и, стащив их, вытянул ноги. Сразу же запахло солдатской обувью, точнее немытыми ногами, чего терпеть не могла Палёна. Терехов выкатил из рваной коробки три замасленные банки консервов, вскрыл ножом — все с мясом! — и включил конфорку плиты.
Голубой венчик посиял несколько секунд, начал истончаться и погас, как только оказался под сковородой. Про газ, как и про воду, Репьёв забыл.
Меланхолично последив за угасанием благ цивилизации и как-то весело дёрнув плечами, он заявил:
— Где я тебе газу возьму? У себя в Газпроме проси. Вон твои коллеги собрались газопровод через плато тянуть. Машины каждый день шастают... Ладно, так съем!"
"Это можно было считать юмором и проявлением высоко приподнятого духа.
Репьёв поставил сковороду на колени, взял ложку и стал жадно есть холодную, с желтоватым застывшим жиром тушёнку. Даже фуражку забыл снять, и она ходила ходуном от мощной работы челюстей. Зубы у него были белые, крепкие и крушили подсохший хлеб, как жернова, перемалывая его с мясом.
— А ты что стоишь? — спросил с набитым ртом. — Ешь давай... Или не можешь?
От вида чужого аппетита появился и свой.
