Этот стук отдавался в ране и в сердце, как некий болевой метроном, словно повторяя одну и ту же фразу: я жив, я жив...
Терехов встал с ложа, осторожно повертел шеей: шов чувствовался, стянутая кожа не позволяла делать резких движений и отзывалась жжением, однако не слышалось привычного хруста позвоночника, будто его смазали, как смазывают скрипучие дверные петли.
Стан беспокойных соседей был виден из окна, однако там торчал лишь покосившийся остов сгоревшей палатки с длинной кривой печной трубой, похожей на рекламу пожарной охраны.
Ещё оставалась маленькая кучка дров возле дымящегося кострища и забытый раскладной походный стол, за которым кобыла щипала траву.
Шаманская команда покинула Укок по-английски, оставив Терехова в лёгком недоумении: неужто последние события повлияли так, что Мешков отказался от мысли заполучить картину? Может, наступило разочарование — прихватило сердце, развалился полигамный брак? Или наступило прозрение, когда выяснилось, что в этой семье никто единственного мужа не любит?
Терехов напился воды и вышел из кунга, с удовольствием подставившись солнцу.
Стоял и думал о своих ощущениях: вчера чуть горло не перехватили, а сегодня переполняет бесконечное чувство радости жизни, словно и не было ночного кошмара. И нет в душе ни обиды, ни злости, ни тревоги и прочих неприятностей, которые могли бы поколебать это жизнелюбие.
Хотелось продлить до бесконечности такое состояние блаженства, но взгляд случайно упал на землю, где что-то блестело ярче солнца. Подумал, что осколок зеркала, но сделал несколько шагов и увидел в примятой траве широкий кухонный нож, которым обычно шинкуют капусту.
И лишь потом обнаружил повсюду красные пятна и брызги: они покрывали почти всю площадку перед кунгом и тянулись дорожкой по лестнице. Было удивительно, что вчера он и не почуял, как хлещет кровь, и раны сначала не ощутил, пытаясь усмирить Даруту. Первый раз шатнуло, когда стал подниматься в кунг, и сейчас нет ни слабости, ни вялости; напротив, ощущение свободы и энергии во всём теле.
И сколько же тогда в человеке лишней крови?!
С этой удивлённой мыслью он поднял нож, попробовал пальцем остроту — бритва! Голова бы, конечно, не слетела, как кочан, но не помешай торец двери — и Лагуте было бы уже бесполезно штопать дыру.
Ощутимая и осязаемая близость смерти ничуть не омрачила Терехова, но в следующий момент он услышал далёкий рокот дизеля и даже вздрогнул, словно застигнутый врасплох неким вторгающимся в его беззаботные мысли миром.
