Средняя жена его, Лагута, тоже показания дала, мол, шею тебе заштопала. Вот, наверное, довольная! Гарема больше нет. Единственной и неповторимой стала! Она, и правда, единственная здравомыслящая. У них даже совместный ребёнок...
Андрею только теперь пришло в голову, отчего Репьёв цветёт и пахнет, и отчего не спирт пьёт, а мясо ест: его соперник терпел одно поражение за другим! Можно сказать — в одночасье свергся с пьедестала, рухнул и стал не опасен.
— Да, кстати, ты здесь работы закончил? — спохватился он. — Тебя же перебазировать надо?
— Надо, — признался Терехов.
— Сейчас зацепим, перетащим... Ты со следователями разберись пока, уже на новом месте, а вечерком я подскочу.
Теперь даже от шёпота отдавалось в горле.
— Не хотел заявлять...
— Хотел не хотел, менты сами возбудили дело, — отрезал Жора. — Покушение на убийство, тяжкие телесные. А если ты голос потеряешь, Шаляпин?
— Дарута психически больная...
— Пусть прокуратура и разбирается! Вечерком ты свою кобылу мне дашь?
— Зачем?
У Репьёва все-таки оставалась совесть: когда врал, не смотрел в глаза, говорил в сторону.
— Вспышку над горами видел? Зарево? И дымный след?
— Видел...
— Ступень от ракеты упала. Приказали найти, солдат послал... Службу надо проверить.
И только сейчас до Терехова дошло: если Мешков потерял шаманскую силу, то нет на путях в чертоги его заклятий. Заклятий, в которые, несмотря ни на что верил Репьёв и много раз безуспешно пытался их преодолеть. Видимо, вздумал и на сей раз попытать счастье, самому отыскать бункер.
Если это так, то в услугах однокашника он больше не нуждался.
Жора тут же и подтвердил его догадку:
— А тебе, Шаляпин, будет ещё особая благодарность и награда. Здорово ты тут накамлал! Правда, по горлу чиркнули, но шкура заживёт! Ты и в самом деле великий шаман!
И впервые за всё время искренне расхохотался.
Глава 28"
"Первой мыслью было: массаж груди ему пригрезился. Спали, прижавшись друг к другу, грелись и, хоть были в одежде, фантазия всё равно во сне разыгралась.
Он достал из мешка свою руку и ощутил, что ладонь, точнее, заскорузлая от топора, рукояти руля и бензина кожа странным образом помнит эти прикосновения, которых никогда не было и не могло быть в реальности.
Терехов сел, потряс головой и, оглядевшись ещё раз, сообразил, что видит во тьме. Пусть не чётко, однако просматриваются очертания всех предметов, а в чуме холодрыга и даже печь не топится, нет отсветов, которые бы хоть как-то озаряли пространство.
