Поверх раны Лагута наклеила толстый слой салфеток и велела прикладывать что-нибудь холодное, лучше снег и лёд в пакете.
— Если обратитесь в санчасть, будет криминальное сообщение в милицию, — предупредила Лагута, обтирая кровь проспиртованной ватой. — Ножевое ранение... Я могу несколько дней понаблюдать, делать перевязки... Не ходите в больницу. Даруту жалко... Да и Германа Григорьевича.
Он услышал в этом глубокое бабское сострадание.
— Пусть придёт Мешков, — прошептал Терехов.
— Слёг с приступом, — ответила она, собирая свою сумку.
— Как встанет, скажу... С тремя-то жёнами и сердца надо три.
Ещё одну его мысль она уловила уже на пороге, открыв дверь, и изложила ответ по-житейски просто:
— Куда мне деваться? Ребёнок от него. Уж лучше так, чем без мужа и отца. Он нашу дочку обожает. Ладно, я утром приду.
И ушла, старательно затворив за собой дверь.
Весь остаток ночи Андрей лежал на царском ложе и слушал биение крови в ране. После ухода средней жены шамана он вспомнил своё язвительное или, скорее, шутливое пожелание, чтобы Иван-царевич влюбился в установительницу атлантов Макуту и увёл её от Мешкова.
Эта мысль была сформирована спонтанно, несерьёзно, но с чувством мести. И надо же — донеслась до мозгов обоих беглецов! Значит и в самом деле следовало быть осторожнее в своих желаниях, хотя он по-прежнему отказывался верить в подобные возможности человека, а в свои — тем более.
Шаман так и не пришёл, хотя на улице начало светать, причём день зарождался солнечный, чистый и почему-то вселял радость бытия, хотя Андрей валялся с порезанной и заштопанной шеей.
В какой-то момент ноющая боль затушевалась или отступила, потому как он, скорее всего, задремал, ибо не засёк восхода, и очнулся, когда солнце било в окошко.
Первая мысль, возникшая в стерильном со сна мозгу, была не о вчерашнем происшествии, не о ране, а о том, что слепая художница сейчас затворилась в подземных чертогах, дабы переждать день, что солнце для неё смертельно.
Повисла в каменном мешке, как летучая мышь, и замерла. Возможно, всё это было навеяно рисунками совы, разбросанными по кровати, — именно так он чаще всего мысленно называл Ланду."
"В десятом часу Терехов вспомнил всё и понял, что и Лагута не придёт, потому что за бортом кунга установилась странная, звенящая тишина, исключающая присутствие людей. В ушах шаманским бубном стучала кровь, и сейчас это было единственным звуком на всём плато Укок.
