Но хузарину оставалось только пускать слюни и завидовать. Его родня с Западной Европой не торговала, универсального языка франков он не знал, а распускать павлиний хвост перед прекрасной баронессой без знания языка было трудновато. Тем более что Сергей говорил по-франкски во всех смыслах свободно и, воодушевленный красотой и явным расположением собеседницы, заливался райской птахой, повествуя о своих разнообразных подвигах, но при этом не забывая о комплиментах прекрасной вдове.
К ведущимся за столом разговорам Сергей не прислушивался.
Плевать ему было на то, о чем болтают лотарингские благородные. Но было так ровно до тех пор, пока по вдруг помрачневшему личику Маргред Сергей не сообразил: происходит что-то неправильное.
И кто же в этом виноват?
Ну конечно. Попик. Их благочестие нахлебался хозяйского винишка, перестал бурчать под нос и вознамерился донести свое понимание добра и зла до участников застолья.
Впрочем, совсем из ума попик не выжил, потому порицал гостей и хозяйку не на германском наречии, а на благородной латыни.
Ну как благородной… В доступном попику кухонном варианте[3]. Поносил церковнослужитель, кстати, не столько баронессу и «отродий диавола», то бишь норманнов, а презренного иудея, которого не за стол подобало сажать, а кормить вместе с собаками на полу. Объедками, само собой.
Вот как он, интересно, распознал в типичном хузарине иудея? Не иначе как по символам-оберегам, украшавшим шею Машега.
Ну да их трудно было не заметить. Золото как-никак.
Очень удачно, что Машег не знал не только германского, но и латыни.
Не то попику наступила бы хана, а за столом возник средневековый международный скандал, который наверняка закончился бы массовым смертоубийством.
Баронесса, однако, латынь понимала, поскольку попикова обличительная речь ее изрядно смутила. И рассердила.
Но высказаться она не успела. Сергей, воспользовавшись моментом, накрыл ладонью ее маленькую ручку и покачал головой.
А потом произнес с подчеркнутой печалью в голосе:
— Полагал я, что учение Христа почитают в этом доме.
Вижу, что ошибался.
Вот! Осекся попик. А слушатели его, те, кто понимал латынь, уставились на Сергея.
Потому что фразу свою скорбную он выдал тоже на латыни. И латынь эта была ощутимо лучше, чем у обладателя плешки-тонзуры.
Не удивительно. Грамматике и произношению Сергея учили лучшие из возможных учителей.
— Особенно грустно мне слышать слова, столь явно противоречащие слову евангельских апостолов, от того, кто был призван нести слово их пастве.
