Медленно оседаю на больничную койку и раскрываю злосчастную пятнадцатую страницу… Обоняния касается запах свежей типографской краски, а рот вмиг заполняется горечью… Зачем я открыла эту чёртову статью? Чтобы ранить себя ещё больше? Провернуть в чуть прикрытой струпьями болячке острым гвоздем воспоминаний? Напомнить себе, как это… когда болит? Вот Лена улыбается, позируя фотографу… Вот она гладит живот и обнимает мужа… А вот и Марк собственной персоной – холёный, красивый молодой мужчина, чей вкус поцелуев я успела узнать… Мне бы закрыть глянцевые странички и перестать разглядывать красавицу Лену, но я поддаюсь острому, как ледяной осколок любопытству… Впиваюсь взглядом в ее глаза с хищным прищуром, покатые плечи и высокую грудь, бесконечные ноги с коротком платье… А потом перевожу взор на Марка… Как же больно – мне словно клеймо ставят на сердце… без наркоза…
Ваня закашливается, а потом заходится криком.
Бросаю проклятый журнал в мусорное ведро и хватаю ребёнка на руки.
– Не плачь, Ванечка. Все будет хорошо, малыш.
Ты выздоровеешь, тебя усыновят прекрасные люди. Они будут тебя воспитывать, заботиться о тебе, любить… – тараторю, поглаживая малыша по спине.
Ванечка поднимает головку и удивлённо на меня смотрит. Сирота… Одинокая душа, такая же, как я… Мы так похожи… С мамой отношения у меня не сложились, отца я видела в последний раз десять лет назад… Сирота и есть…
Сажусь на кровать, косясь на красочный журнал в мусорке. Вкладываю в ладошку Вани погремушку и звоню Арзамасову:
– Толь, ответь мне на один вопрос? Зачем?
На том конце провода слышатся шорохи и неуверенное покряхтывание.
Перед глазами мгновенно всплывает картинка: Арзамасов трёт лоб и переносицу, зажмуривается и понуро опускает голову… Мнётся и ёрзает на месте, пытаясь подобрать слова… Как можно объяснить подобный поступок?
– Извини, что так… Я хирург и привык рубить сплеча.
– Тебе меня совсем не жалко, Толь? Известия о Павле, Вике… Потом Ваня. Ты знаешь, как мне сейчас тяжело, однако все равно принёс чертов журнал? Зачем?
– Что ты открыла глаза, Соня.
И перестала фантазировать.
– Какое тебе дело до моих фантазий? Это моя личная жизнь, ясно? Мои переживания, оглушающая боль тоже моя! И я… не просила исцелять меня от любви.
– Ага, значит, у вас все так далеко зашло? – цокает Толя. – Ты влюбилась, Сонька! А я-то думал…
– Да, влюбилась. И что? Скажешь, не имею права?
Ванюшка хмурится и машет зажатой в кулачке погремушкой, будто в такт моим гневным излияниям.
