Из комнат меня вынесло в сад, словно выплеснув волной, и я по инерции пробежала несколько шагов среди деревьев, пока не остановилась. Казалось, меня должна принять в свои объятия темнота. Ведь мы проговорили много часов… Но вокруг стоял бледно-желтый, как антоновка, осенний день. Я взглянула на телефон: всего пять часов. До вечера далеко.
Из приоткрытого окна доносилась беззаботная болтовня Евы. Я расслышала, что она примеряет какие-то украшения, вертится перед зеркалом и требует у брата одобрения. Антоша сонно поддакивал.
Я приезжала сюда много лет, потому что думала, будто семья – это мы. Я, Илья, Антон и Ева. Нельзя бросать одного из своих, даже если он совершает глупость. Даже если он совершает ее год за годом.
Мы – семья. Мы вместе в горе и в радости.
Но я ошибалась.
Семья – это Харламовы. Ульяна, Виктор и трое их детей.
Нельзя принадлежать двум семьям, как нельзя служить двум богам, если жрецы каждого из них твердят, что их бог – единственный истинный.
Илья знал, что его мать убила Галину.
Он узнал об этом намного раньше меня.
Я кружила между яблоневых стволов, изгибающихся, как цифры на часах, кружила, словно заблудившаяся секундная стрелка, потерявшая свое время. События последних дней вновь предстали в другом свете. В зависимости от того, какие лампы направлял на сцену осветитель, я из зрительного зала наблюдала разные картины, хотя декорации не менялись.
Драка с Григорием, не дававшая мне покоя… Она случилась из-за того, что Илья все знал? Он дал выход тоске и ярости, сорвав гнев на первом, кто подвернулся под руку.
Пока я делала все, чтобы защитить свою семью, мой муж делал все, чтобы защитить свою мать.
Я сообразила, как было совершено убийство. Я нашла подтверждение своим догадкам. Я наняла частного детектива там, где сама оказалась бессильна. Шаг за шагом, ужасаясь увиденному, я продвигалась в поисках ответа.
А мой муж в это время строил песочные замки.
Если бы могла, я бы засмеялась.
Он не собирался рассказывать мне правду. Нашим детям предстояло играть рядом с его обезумевшей матерью, расти рядом с ней, неизбежно вызывать ее злость… Я считала, что привязанность Ильи к родителям болезненна, как болезненно все, щедро удобренное нелюбовью в процессе роста.
Но я не могла даже вообразить, что она приняла такую уродливую форму.
«Неужели вы в самом деле думаете, что знали своего мужа?»
Устав от мельтешения стволов, я ушла к бане. Она стоит так, что из окон не просматривается ее крыльцо.
