Чертов диван стоял ровно напротив кресла, в котором я сидела, и я не знала, куда деть взгляд, чтобы не смотреть на них. В какую бы сторону я ни поворачивалась, всюду сталкивалась с чужими насмешками. Тонкими, умело замаскированными под улыбками, но такими же ядовитыми, как укус змеи.
Они ранили сильнее, чем мне бы хотелось. Сильнее, чем я ожидала.
Столь открытое пренебрежение было жестом. Было вызовом. Князь Хованский не мог не знать, что он творил. Он делал это сознательно. И все, кто собрался тем вечером в комнате, это прекрасно понимали.
Он надсмехался над своей невестой.
Наверное, княжна Варвара была не очень хорошим человеком, раз не нашлось ни одного доброго лица среди множества людей.
Ни одного сочувственного взгляда.
Лишь насмешки, насмешки, насмешки.
И сладкая улыбка Долли Тизенгаузен. И ее тонкое, изящное запястье, порхающее по эполетам и золотым пуговицам на мундире моего жениха. И его надменное, гордое, злое, красивое лицо.
Я принудила себя не смотреть в их сторону и решила отвлечься на бурную дискуссию, которая развернулась на соседних диванах.
Обсуждали Францию: в 1866 году как раз шла эпоха Второй Империи, которая очень скоро — уже в 1870 — сменится Третьей Республикой.
До московских салонов дошли новости, что Наполеон III предоставил рабочим право на стачки, иными словами право на забастовки.
— Чудовищная, чудовищная ошибка, — сотрясал воздух своим возмущением очень пожилой мужчина. — Слава Богу, что у нас такое и представить невозможно! Какие им еще нужны права? Арест — ссылка — Сибирь!
— Петр Иванович, голубчик, не горячитесь, — успокаивающе произнесла Кира Кирилловна.
— Что поделать… они ведь тоже люди. Может, есть здесь зерно разума…
— Да помилуйте! — воскликнул старик. — Какое зерно разума? Таких смутьянов нужно в зародыше выкорчевывать! Как убивают больных щенков в помете у породистой суки!
Его слова покоробили меня до глубины души. Я впилась ногтями в ладони и прикусила язык.
Из-за таких, как он, и случаются потом революции.
И уничтожаются великие империи. Потому что находились люди, считающие других людей существами не то что третьего — десятого сорта.
— Вы только представьте, на секундочку представьте, — старик продолжал возбужденно говорить. — Сперва они потребуют себе… забастовки! А дальше? Что будет дальше? Может, им еще и — Господи прости и сохрани — конституция потребуется?
Отвращение и гнев захлестнули меня с головой.
