— Вели подать нам с Елизаветой Александровной чай в малую гостиную, — попросила я с легкой улыбкой и проигнорировала откровенно неприязненный взгляд Дарьи Федоровны.
С этим я тоже разберусь. Но попозже.
Младшая сестра оказалась совершенно не похожа на старшего брата. Настроение у нее менялось стремительно, по несколько раз в минуту. Она легко начинала смеяться и также легко принималась грустить. Но и отходила очень быстро, переключалась с одного на другое.
За чаем я выяснила о князе немало полезного.
Наконец-то я встретила человека, который знал его и мог рассказать о нем мне.
Оказалось, что он воевал. Но получил ранение, и его, как единственного оставшегося в живых представителя рода князей Хованских, отправили на гражданскую службу. Два года назад он содействовал раскрытию ячейки вольнодумцев — так ее окрестила Елизавета, вдохновленных подвигом декабристов и желавших его повторить. За это он получил повышение в чине и награды, о которых я уже знала.
— Служба для него все, — с нотками ревнивой гордости рассказывала Елизавета, ломая на блюдце крошащееся печенье.
— Наш покойный батюшка, как вам, впрочем, известно, не отличался блестящей репутацией... Только выплатив все его картежные долги, Георгий успокоился. А мы лишились двух имений.
Она грустно вздохнула и отправила в рот сладкий кусочек.
— Я вчера встречалась с Мари Голицыной, она рассказала, что у ее батюшки в министерстве ходят ужасные слухи. Государь намерен отправить в отставку всех, кто допустил, чтобы вашего отца похитили.
Quel cauchemar, Gueorgui ne s'en remettra pas (Какой кошмар, Георгий этого не переживет).
Я выпрямилась в кресле, оторвавшись от спинки, и внимательно посмотрела на впавшую в задумчивость Елизавету.
— Его служба и без того висит на волоске… Ой, — она совсем неаристократично всплеснула руками и зажала рот обеими ладонями, испуганно посмотрев на меня, словно кролик на удава. — Варвара, будьте душечкой, не рассказывайте брату, что я проговорилась! Георгий строго-настрого велел молчать.
— Не расскажу, если вы скажете, о чем именно Их сиятельство велел молчать, — я на нее посмотрела, и княжна заерзала в кресле, безжалостно сминая подол светлого платья.
— Ох, — она страдальчески вздохнула, и на хорошеньком лице появились морщины. — Только обещайте, что не станете сердиться! — она требовательно подняла указательный палец.
— Обещаю, — отозвалась я, ничего толком не понимая.
