Звенислава, как и каждый раз, стояла на крыльце, держа за руку маленькую дочь. Младший сын, Мстислав, названный так в честь деда, отирался подле отцовской лошади и изо всех сил завидовал старшему брату, которого Ярослав брал с собой, пока он оставался в тереме с матушкой!
— Ну, носом-то не хлюпай, — Крутояр, начисто лишенный злобливости, утешал его, как мог. — Вот выдержишь Посвящение, батька и тебя возьмет.
— Праа-а-авда? — протянул Мстиша уже не так обиженно, но носом все-таки дернул.
— Правда-правда, — закивал старший княжич, косясь на расхаживающего по подворью отца.
То-то ему не нужно видеть, что у младшего сына глаза на мокром месте.
В сторонке, чуть сбоку от них, также стояли двое: кметь Вячко и его молодший брат. Старший что-то говорил — убежденно, горячо, быстро, а другой лишь кивал понуренной головой и, кажется, всхлипывал.
Вячко положил ладонь на шею младшего и притянул к себе, уткнувшись лбом его в лоб.
— Ты теперь у отца старший, — сказал он, потрепал брата по волосам, резко убрал руку и зашагал прочь, не оглядываясь.
Тот рванул следом, но вышедшая из-за теремной стены Чеслава вытянула руку, преградив ему дорогу. Глядя в спину Вячко, она сказала:
— Оставь его. Он должен уйти сам.
Почувствовав на себе взгляд княжича, который внимательно наблюдал за происходящем, она улыбнулась и подмигнула ему единственным глазом.
— Гляди веселее, Крутояр Ярославич. В долгий путь нужно отправляться с легким сердцем.
Когда настала пора прощаться, Звенислава расцеловала обоих: и мужа, и старшего сына.
Крутояр, который мнил себя уже взрослым, попытался увернуться — негоже, чтобы матушка прилюдно его тетешкала! — и заслужил от отца подзатыльник. На мгновение ему стало совестно: отец никогда рук своей княгини не отталкивал. Пришлось виниться и самому целовать и матушку, и сестренку Гориславу в щеку.
Подворье они покинули под громкий, радостный гомон и крики. Все ждали, что князь привезет им с веча добрые вести.
И лишь на сердце у князя было тяжело.
Суровый конунг II
— Нам нужно пополнить запасы.
Харальд сидел на веслах наравне со своими людьми, когда кормщик Олаф остановился возле его скамьи. Конунг ничего не ответил: тряхнул головой, отбрасывая с лица волосы, и продолжил грести размеренными, отточенными движениями.
Но старого кормщика не могло смутить нежелание вождя отвечать. Он слишком давно и слишком хорошо знал этого упрямца, чтобы робеть при каждом косом, недовольном взгляде.
— И тебе нужно серебро, чтобы платить своим людям.
