Она то и дело подносила ладонь к глазам и щурилась, словно не могла поверить тому, что и впрямь видит на драккарах знакомые лица.
И не видит Ивара."
"Кормщик Олаф сошел с борта первым и угодил в воду почти по грудь. Довести драккар до самого берега он не смог из-за выступающих над водой валунов. Один такой мог легко повредить днище, и тогда бы им пришлось бросить корабль. Следом за ним палубу покинуло еще несколько воинов, включая Вигга. Все они, вымокнув по горло, медленно пробиралась к берегу, где их дожидался конунг.
— Харальд! — Олаф вскинул руки, ступив на сухую землю.
С его одежды водопадом стекала ледяная морская вода. Конунг шагнул вперед, и старый кормщик стиснул его в крепких, медвежьих объятиях, стуча ладонями по спине и плечам.
— Слава Одину… Слава Одину… — бормотал Олаф себе под нос. — Я уж мыслил, не свидимся больше…
— Не ворчи, не старуха, — мягко усмехнувшись, попенял ему Харальд.
Голос у него едва заметно дрогнул.
— Ты прости старого дурня, сынок, — с трудом заставив себя разомкнуть объятия, Олаф отступил на шаг и виновато поглядел на конунга. — Напрасно я тебя уговорил взять Ивара с собой на борт. Лучше бы я сам за ним приглядел.
Он шумно вздохнул, махнул рукой и выругался.
— Где он? — вроде бы спокойно спросил Харальд, но от его слов повеяло лютым холодом.
— Жив он, — кормщик отвел взгляд. — Тебе его оставили. Твое право решать, — и он сплюнул себе под ноги.
— Его же не я…
Но Олафа перебили на полуслове, и он не договорил.
— Конунг! — Вигг, добравшийся, наконец, до берега выглядел так, словно был готов на небывалый для викинга поступок: броситься Харальду в ноги.
В хирде у викингов все было устроено иначе, чем в княжеской дружине, и потому хирдманы, которые ходили с вождем в походы, которые служили ему много зим, редко склоняли голову перед своим конунгом. Еще реже гнули спину.
Власть опиралась больше на силу, нежели на верность. И потому один вождь, победив в поединке другого, мог получить и его драккар, и его людей, и даже его жену.
В ноги Харальду Вигг все же не бросился, но поклонился ему ниже, чем когда-либо.
— Виноват я… — сказал он с отчаянной злостью, оправив мокрую, облепившую телу одежду. — Коли прогонишь — я уйду. Я подвел тебя.
Кормщик Олаф громко, недовольно цокнул языком.
