— Учили, — повеселевшая Яромира и бровью не повела в ответ на издевку. Она взялась за рукоять и покачала нож в ладони, примериваясь.
Глядя на нее, Харальд снял с пояса ножны и бросил их на плащ, служивший княжне постелью.
— Осторожно, валькирия. Не поранься, — совсем не зло остерёг он.
Засыпала Яромира в тот вечер почти счастливая.
Князь Ладожский III
Их путь пролегал вдоль спокойной, глубокой реки. По левую сторону неровным частоколом возвышался лес с густыми кронами деревьев, уже принарядившихся к осени в багряные и золотые цвета.
Три дня назад они миновали сожжённое поселение, забрав с собой единственную выжившую девчонку. Больше они никого не повстречали на своем пути. Все было тихо и спокойно, и Ярослав никак не мог взять в толк, откуда же тогда взялось это чувство, словно кто-то глядел ему в спину?
Он привык доверять своему чутью, но эта тревога казалась необъяснимой. Множество раз он посылал кметей вперед их небольшого отряда: разведать дорогу. В последний раз он и сам поехал вместе с ними. Мало ли, вдруг что-то пропустили.
Вдруг не доглядели. Ведь никакие слова не могли унять его зуд.
Но нет. Его дружинники ничего не пропускали и глядели по сторонам востро. Они так ничего и не нашли: ни впереди отряда, ни позади. Ни чужих следов, ни отметин.
Отряд князя Ярослава проезжал вдоль реки и леса в одиночестве.
Но дурное предчувствие никак не унималось. Бабки в тереме сказали бы: кто-то навел на князя морок. Но он не верил в подобные бредни седых старух. Он был князем, а не глупой бабой.
Его защищал сам Перун, он носил на теле знаки Небесного Отца, и не существовало на свете той силы, которая могла бы затмить его взор и разум.
Ярослав испробовал все, что мог припомнить из рассказов старого пестуна: он очистил над священным огнем свой меч, пронеся его над пламенем и обойдя костер трижды посолонь*. Он выкупался в ледяной реке, чтобы вода смысла все дурное. Он по своей воле пролил в землю свою кровь, прошептав молитву Перуну.
Чувство, что кто-то смотрел ему в спину, никуда не исчезло.
Напрочь. Все чаще ему стало мерещится, словно взгляд выжигал на лопатках два неровных круга. Пронзительный. Тяжелый. Предвещающий беду.
Князь нервно дергал щекой, кривя в усмешке губы. Расскажи ему кто из кметей подобное — сослал бы куда подальше, на тяжелую работу, чтобы выбить из головы дурь. А, поди ж ты. Теперь и сам стал намного чаще оборачиваться и подолгу глядеть себе за спину.
Добро, кмети, верившие своему князю безоглядно, пока ни о чем не догадывались.
