Первая, ещё школьная любовь Зарубина, предпочла студента пединститута, вторая, обретённая уже в Молочном институте, будучи на практике, встретилась с каким-то председателем колхоза, вышла замуж и перевелась на заочное отделение. Третьего фиаско он ждать не стал — оставил свою возлюбленную до того, как она в нём разочаровалась.
И только на четвёртом десятке своей жизни он наконец-то узнал, что женщины ищут и «снимают» мужчин точно так же, как это делают мужчины, но только изящнее и изощрённее, с артистическим творческим подходом.
А нравы теперь таковы, что не рыцари бьются за принцесс, а те сами устраивают поединки, дабы овладеть мужчиной.
В башню они вернулись втроём, причём девушки попутно откуда-то прихватили свои велосипеды. И обе почти в голос попросили пересидеть тёмное время, чтобы уехать с рассветом. Зарубин не собирался противиться, напротив, посчитал, что теперь никакого искушения быть не может, помог завести велики на гульбище, напоил девиц яблочным соком — обоих мучила жажда, и указал на диван в передней комнате.
— Можете вздремнуть.
И ушёл в спальню. Конечно, образ обнажённой и аппетитной Натахи в подсознании остался, тут, что ни говори, но самчинный нрав, вещь почти не поборимая. И несколько минут перед сном он мелькал перед взором и уже почти растворился, как внезапно возник в реальности, причём раздвоенный. Студентки Молочного явились обнажёнными призраками и опустились на сексо- дром с двух сторон.
— Нам страшно! Там так темно!
— И кто-то воет!
— Не воет — вибрирует!
— Стонет и плачет.
..
Они прилипли с обоих боков, и испуг их не был нарочитым — поколачивало реально. Грешным делом, Зарубин уже подумал, что пижменские девчонки нахватались заразы от европейских прибалток и теперь лезут в постель к мужчинам парами, однако услышал низкий, вибрирующий, зудящий звук горлового пения. Причём казалось, будто он идёт не снаружи, а откуда-то сверху, от потолка и, выпадая из одной точки, рассеивается по всей площади башни.
И это уже был звук чего-то значительного и пугающего своей необъяснимостью. Потом к нему стал примешиваться собачий вой, и когда этот заунывный хор набрал силу, вступил гортанный и протяжный рёв медведя. Арочный свод над воротами работал как акустический аппарат, усиливая либо неузнаваемо изменяя звуки. Стройный этот хор, вызывающий озноб и неприятное чувство, длился минут двадцать и только набирал силу.
