Слышится тонкий свист, за ним следует глухое оханье, и мудак Сержа оседает на стул, зажимая между пальцами раздутую свёклу.
— Лучше стулом ему вмажь, братишка! — раздаётся азартное гоготание из-за соседнего стола. — Они здесь крепкие, Кокорин проверял.
— Хотел же пельменей сначала попробовать, — раздражённо шипит Гас, глядя на стонущего Сергея.
Мне Сергея не жалко от слова «совсем». Покажите мне женщину, которая трепетно подарила девственность мужчине после трёх месяцев ухаживаний и признаний в любви и верности, полагая, что он тот самый, и который, как выяснилось, бесстыдно наставлял ей рога, выставляя дурой на глазах у всего универа.
Пусть эта женщина посмотрит мне в глаза и скажет, что никогда не мечтала, чтобы поганому гадёнышу прилетело в сопатку от небритого двухметрового принца. И если такая найдётся, я первая скажу ей, что она нагло врёт.
— «Короче, тебе пиздец»? — усмехаюсь, когда Гас снова возвращает мне сапфировое сияние глаз.
— И это всё, что ты выучил на русском за неделю моего отсутствия?
— Нет, матрёшка, — тепло улыбается Гас, подходя так близко, что я могу сосчитать его каждую длинную загнутую ресницу.
— Ещё я выучил «Ya pizdetz kak lublu tebya».
Я застываю, как окаменевшая скульптура, и шумно втягиваю носом густой кофейный воздух. Какая, к чёрту, луна моей жизни, солнце и звёзды. Дрого и Кхалиси, вы жалкие неудачники. Вот он, самый романтичный момент в моей жизни.
— Чего ревёшь, матрёшка, — шепчет Гас, — так хреново произнёс?
— Произношение отстой, Малфой, — киваю, глотая катящиеся слёзы.
— Придётся тебя переучивать.
— Тогда после этого ты меня утопишь в слезах, — улыбается, прослеживая большим пальцем мокрые дорожки на моих щеках.
— Слушай... — набирает в лёгкие побольше воздуха и очень старательно и вдумчиво, морща лоб, начинает негромко выводить сложный набор русских гласных и согласных:
— Rossiya svyashchennaya nasha derzhava, Rossiya — lyubimaya nasha strana. Moguchaya volya, velikaya slava tvoyo dostoyan'ye na vse vremena...
Ну, в общем, про потоп Гас не соврал.
Потому что под его фальшивое пение я реву в три ручья и улыбаюсь в тридцать два зуба, как слепой летний дождик.
— Ya lublu tebya, — встав на цыпочки, всхлипываю ему в губы.
Гас впивается в меня взглядом, словно через отверстия глазниц может проникнуть мне в мозг.
— Произношение мне ставишь, матрёшка? — спрашивает дрогнувшим голосом.
Кручу головой и тянусь к его уху. Грудь Гаса под моими пальцами вздымается так, словно ему не хватает воздуха.
