Внешне и на ощупь она напоминала кинжал. Луна закивала и похлопала ладонью по бедру. Ей хотелось ее потрогать. Я сняла ожерелье с шеи и положила в ее ладошку.
– Только осторожно. Она острая.
Девочка коснулась пальцем кончика ракушки и резко вдохнула.
– Как-то раз я бегала по песку, оставив шлепанцы в машине, потому что день был жаркий, и напоролась на что-то. Оно так глубоко впилось мне в ступню, что даже связки было видно. Я подняла эту острую штуковину и не могла поверить, как такая красота могла причинить мне столь сильную боль.
Поэтому решила ее сохранить. Ведь порой то, что мы любим больше всего, заставляет нас плакать.
Недоверчивое выражение лица девочки вызвало у меня смешок.
– Ты когда-нибудь плавала в океане? – спросила я.
Что-то подсказывало мне: я уже знала ответ на этот вопрос. Луна замялась на мгновение и пожала плечами.
– Я так понимаю, это значит «нет», – конечно же, нет. – А хотела бы?
Луна вновь пожала плечами, но совсем иначе. В первый раз ее жест был полон разочарования и обиды.
Плечи опустились вниз. Во второй раз она пожала плечами мечтательно. Может быть, это все мои домыслы, но я хваталась за каждую мельчайшую деталь, как за спасательный круг. В конце концов, порой такие детали были единственным, что мне удавалось вытащить из Тео.
– Хотела бы, если бы я отвела тебя? Если бы… поучила тебя? – выпытывала я, чувствуя, как кожа пылает под ее напряженным взглядом."
"Она кивнула и запрокинула голову, будто что-то вспомнила. Она опустила свою маленькую ладошку мне на предплечье, прося подождать, и, спрыгнув с кресла, потопала по коридору.
Девочка жила на побережье океана, а ее отпускали только на праздники Веселого Феликса на сухом унылом песке, не давая даже ступить в воду. Ее отец производил впечатление самовлюбленного придурка. Я задумалась, могла ли она поделиться с ним тем, что ей нравится, а что нет.
Я сидела на диване и разглядывала стены вокруг. Акцентная стена выглядела так, будто какой-то крутой декоратор специально плеснул в нее темной краской.
Серой, черной и темно-фиолетовой. Частично она была покрыта граффити и выглядела предсказуемо для холостяцкой берлоги. Но Трент больше не был холостяком, и неважно, насколько одинок и эмоционально недоступен он был. У него есть дочь.
Квартира была похожа на него.
Темная. Мрачная. Угрюмая.
Она была совсем не такая, как Луна.
Нерешительная. Любопытная. Нежная.
Луна вернулась, неся в руках большую, тонкую детскую книжку квадратной формы.
