Это стало своего рода успокаивающим ритуалом для меня. Я бы назвала даже мои процедуры красоты — медитацией, при которой я внимательно разглядываю свое морщинистое лицо, в попытках увидеть ту молодую девчонку, которой я была, но тщетно."
"Даже в груди от нее ни следа не осталось.
Грустно?
Отнюдь.
Я приняла свой возраст. Приняла жизнь и попытки найти себя прежнюю тоже, по сути, стали привычкой.
Ну, вдруг увижу ту глупую Вику, которая верила в любовь?
Саша заходит без стука, когда я провожу жирными от крема ладоням по шее.
Недовольно кошусь на него:
— Ты еще не спишь? Почему?
Мой вопрос останавливает от следующего шага. Я не позволяю ему зайти в мою комнату дальше положенного.
— Да что-то не спится, Викусь.
Что-то меня утомила сегодня свадьба Паши с его шалавой. Поэтому сил на мужа у меня - минимум.
— Снотворное в аптечке, — я вновь невозмутимо гляжу на свое отражение. Строгая старуха смотрит на меня, — на бутыльке красная наклейка.
— Не хочу я снотворное, — мрачно говорит он.
Я тяжело вздыхаю и цыкаю:
— Мне, что, тебе колыбельную спеть тогда?
Я люблю Сашу. В свое время я приняла его таким, какой он есть. Гулящим кобелем, у которого был своеобразный взгляд на жизнь: девки на стороне ничего не значат.
Я согласилась с ним.
Но… до этого принятия я любила Сашу иначе. Это была яркая, идеализированная и мощная любовь, от которой душа пела… Клише, но мир до осознания Сашиного паскудства был другим.
Я видела в нем только хорошее и доброе, а потом… я поняла, что реальность — дерьмо и люди в ней тоже — дерьмо.
И я ничем не лучше.
— А, может, я бы не отказался от колыбельной… — хмыкает Саша.
— Это был сарказм, Александр, — закручиваю крышку на банке крема. — Не буду я петь тебе колыбельную.
А моя дочь взбунтовалась против мужского скотства. Отказалась его принимать.
Моя дочь…
Закусываю тонкие губы и медленно выдыхаю.
При нашей первой встрече, я хотела ее задушить или даже кинуть в стену, но она проснулась, зевнула и улыбнулась мне беззубым ртом.
Саша тогда, молодой, красивый, сильный и властный, заявил, что это теперь моя дочь. Я помню его высокомерие в тот день, а сейчас…
На пороге моей спальни стоит старик. Нет, он, конечно, крепенький старик и можно ему дать не семьдесят, а шестьдесят, но все равно он постарел.
