А после разворачиваюсь и шагаю к двери спальни. Саша спрашивает:
— Ты куда?
— Схожу за снотворным для тебя, — оглядываюсь.
Да, определенно, поэтому я и осталась с Сашей, чтобы увидеть его однажды таким: злым и беспомощным.
— Мне не нужно снотворное! — гаркает он. — Мне нужна ты! Ты!
43
Бутылек со снотворным с красной наклейкой летит через кухню. Стекло звонко бьется о кафель у холодильника, рассыпая мелкие белые таблетки и осколки.
Запах лекарственной пыли тут же смешивается с вечерней прохладой, что врывается в открытое окно.
— Ты что, меня не слышала?! Я не хочу снотворное! — гаркает Саша хрипло и надтреснуто."
"Он стоит посреди кухни. Лицо багровое, жилки на шее набухли. Его кулаки сжаты, и они мелко-мелко дрожат.
Лишь бы его сейчас инфаркт не схватил.
Я медленно поворачиваюсь к нему, опираясь ладонью о холодную столешницу. В груди – ни волнения, лишь легкое, почти приятное покалывание от его ярости.
— Саша, успокойся, — говорю я ровно, нарочито спокойно. — Зачем кричать? Что случилось? Я же просто предложила те таблетки то, которые ты сам обычно принимаешь, когда не спится.
Вот он, этот момент. Он стоит передо мной, этот некогда грозный хищник, теперь – старый, разъяренный и абсолютно бессильный зверь в клетке собственного тела и возраста.
Он больше не имеет надо мной власти. Никакой. Ни денежной, ни физической, ни эмоциональной. Он – пленник времени, а я – его смотрительница. И это… восхитительно. И я ни за что от Саши не откажусь Не сейчас. Он — мой.
Теперь власть над ним — в моих руках.
Тяжело вздыхаю. Шуршание шелковой ночнушки по телу напоминает, как я устала.
— Саша, — цыкаю я беззлобно, но твердо. — Я хочу спать, мой милый. День был насыщенный, активный, а я, знаешь ли, уже не та юная дурочка, чтобы ночи напролет не спать из-за самодурства мужа.
Разворачиваюсь к двери. Мои тапочки мягко шуршат по полу. За спиной – взрыв движения. Он кидается ко мне, его пальцы, сухие и цепкие, впиваются мне в запястье выше выпирающей косточки.
Больно. Он с силой разворачивает меня к себе. Его дыхание горячее и прерывистое.
— Вика, я требую уважения! — выдыхает он мне в лицо. Его глаза, желтоватые белки в паутине лопнувших сосудиков, пылают. — Ты слышишь?! Не смей надо мной насмехаться.
Я не пытаюсь вырваться. Просто смотрю в эти знакомые, но чужие глаза. В них – паника, гнев, растерянность. Как у загнанного зверя.
— Я не понимаю твоей агрессии, Саша, — говорю тихо, почти с любопытством.
