Я пронес через годы воспоминание о своей Дюймовочке со всем букетом чувств, но успел ли я узнать, какой она стала, в какого человека превратилась? А она меня? Может, поэтому и не хотела говорить мне о сыне? Для Дины я тоже остался мальчишкой, который слишком жесток и поспешен в выводах. Но я ведь другой! Я должен убедить ее в этом! Доказать, что мне она может довериться, что не подведу и не брошу.
— Приехали? — встрепенулась она. — Пойдем.
— Ты позволишь мне подняться?
Не то чтобы меня смущало оказаться в квартире Савина, но и приятного мало.
— Конечно. Я должна быть рядом. Я с ума сойду, если не буду знать, как поиски продвигаются.
Мы вошли в симпатичную маленькую квартиру на севере Москвы. Слишком маленькую для семьи вполне себе обеспеченного стоматолога с собственной клиникой.
— Проходи, — Дина пошла на кухню и чайник поставила. — У меня есть кое-какая еда. Я только вчера сюда вернулась.
— Эта квартира?..
— Она моя. Я ее сдавала раньше, а теперь жить с Матвеем будем.
Мне стало грустно. Меня уже вычеркнули из совместного будущего.
— Яичницу с колбасой будешь? — спросила так просто, что губы непроизвольно дрогнули в улыбке. Вспомнилось общежитие, в котором она жила, и я богатенький мальчик, с удовольствием уминавший макароны с сосисками и простым овощным салатом — огурцы, помидоры и немного петрушки. Так просто и так вкусно. Через две недели я увез Дюймовочку в свою квартиру в Китай-Городе. Общежитие и макароны — это хорошо, но вдвоем и на отдельной кухне лучше. Прожили вместе совсем недолго.
— Буду, — согласился я и попросил: — Расскажи мне о нем.
— О нем? — обронила через плечо.
— О Матвее.
Сейчас совсем не время говорить о нас. Мы оба это понимали. Есть кое-кто поважнее.
— Я хочу знать все: о его здоровье, привычках, детских проказах.
Дина иронично бровь приподняла. Но я ведь не играл в заботливого отца, хотел сблизиться с мальчиком. Меня не было рядом с сыном десять лет, но я мог хотя бы разделить с Диной воспоминания о нем. Конечно, негодовал и злился, нельзя скрывать такое, нечестно это! Но я понимал, что винить Дину в лишении права быть отцом, мне ничем не поможет.
Я хотел обрести семью, а не выяснять отношения и вымещать обиду. Этим ничего не изменишь, а потерять можно все.
— Даже не знаю, с чего начать, — задумчиво сказала, поставив передо мной тарелку с глазуньей и двумя кругами поджаренной докторской колбасы. Мне кажется, ничего вкуснее я не ел уже лет тысячу. Для меня давно не готовила женщина. Очень давно.
