И через минуту, ну максимум две, перед ним стояла тарелка с малиновым, обжигающим борщом с озерцом медленно расходящейся сметаны или пышные и сочные, даже на вид, пахнущие чесночком котлеты с гарниром, пюре или с гречкой, или половинка красавца цыпленка табака с горкой соуса ткемали, или большой кусок жареной рыбы, дорады или черной трески. Рыба подавалась обязательно с рисом. Словом, все как он любил. Ну и непременно высокий бокал с малиновым, абрикосовым или вишневым компотом и что-то на десерт: яблочный пирог, или сладкие блинчики, или еще теплое, только из духовки, печенье с корицей, или просто варенье, свое, домашнее, как говорится, с куста.
Он ел, а жена садилась напротив смотреть, как он ест.
Его это не раздражало.
– Что, соскучилась? – с усмешкой спрашивал он.
Люба молчала. Понимай как хочешь. Но он не переспрашивал.
Так вот тогда, когда собрался уходить, разводиться, вспомнил те три года, когда был «овощем», никем, жалким размазней. И вспомнил Любину поддержку. Это она спасла его. И как после всего того, что вместе пережили, он уйдет?
После сытного и вкусного ужина Илья выходил на крыльцо.
Закуривал сигарету и смотрел на звездное небо.
И внутри него разливались такой покой, такая благость, что в глазах закипали слезы.
Сам. Все сам. Эту комфортную, удобную и красивую жизнь он создал сам, без чьей-либо поддержки.
Да и от кого было ждать поддержки? От нищих родителей – инженеров, живших от зарплаты до зарплаты?
В школе Илья учился кое-как, с тройки на двойку. С класса восьмого увлекся девочками, отец говорил: «Ты у нас ранний, даже меня перегнал!» А папаша интересовался красивыми женщинами.
Погуливал, было дело. Однажды мать уехала в командировку, а Илья с братом Сашей были в лагере. Но Илья с кем-то подрался, дальше последовал разбор полетов, прилюдно, на линейке. Стыдоба и позор. И он сбежал. Так отца и застукал. Приехал домой, позвонил в дверь, а тут отец и нарисовался. В накинутом мамином халате в желтый цветочек.
Из спальни раздался женский голос:
– Валь, телеграмма?
– Телеграмма, – хрипло ответил отец и кивнул сыну в сторону кухни.
Зашли. Отец закрыл дверь.
Долго молчал, выкурил три сигареты подряд. Молчал и Илья, что тут скажешь? За маму было обидно. Отца в эти минуты он ненавидел.
Наконец тот выдавил:
– Молчи, слышишь? Если расскажешь – полетит все к чертям. Мать не простит, ты ее знаешь. А это, – он кивнул в сторону комнаты, – так, ерунда. Херня, понимаешь? Разово, слышишь? Это у нас, мужиков, бывает.
