Мама вредничала, капризничала, жаловалась отцу, что не чувствует себя хозяйкой в доме, при этом спокойненько отдав бразды домашнего правления золовке. И мечтала об отдельной квартире. Вскоре родилась я, и Ивочка опять рьяно бросилась помогать молодым. Бегала по утрам на молочную кухню, лишь бы любимый брат поспал лишние полчаса, стирала пеленки, гладила. По выходным часами гуляла с коляской во дворе – в любую погоду.
– А ты поспи, Лара, – говорила она матери.
Мать с удовольствием ложилась поспать, забывая сказать Ивочке простое человеческое спасибо.
Отец злился и говорил сестре, что ей уже давно пора устраивать свою женскую судьбу и рожать своих собственных детей. Попрекал мать, жалея сестру. Мать обижалась и плакала и твердила одно – что больше всего на свете она хотела бы жить отдельно своей семьей. Мать все-таки добила отца – и был внесен первый взнос за однокомнатный кооператив – в долг, естественно. На другом конце Москвы – в Измайлове. Для Ивочки.
Хочет ли она уезжать из квартиры, где она родилась и выросла, где жили ее родители, где были ее подруги и ее работа, да просто вся ее жизнь, ее не спросили. Она собрала свои вещи и переехала в новый дом. До работы теперь она добиралась с двумя пересадками – больше часа. Не роптала. В общем, как всегда, всем была довольна. По субботам отец привозил меня к ней. С ночевкой. И это было счастье. С утра в субботу я пораньше будила отца – скорее, скорее. Отец завтракал, а я дергала его за рукав:
– Ну долго ты еще будешь копаться?
– Господи, чем тебе дома плохо, чокнутая, ей-богу, – вздыхала мать.
А я уже топталась и потела в шубе у двери и ныла:
– Ну скоро ты, пап?
Ехали мы через всю Москву, и отец обязательно покупал Ивочке цветы. По сезону – мимозу ранней весной, гвоздики зимой, георгины осенью, а ранним летом ландыши – любимые Ивочкины цветы. Уже при выходе из лифта мы слышали слабый запах корицы и ванили – Ивочка пекла печенье.
Отец выпивал чашку чаю, о чем-то шептался с сестрой на кухне, а я уже хозяйничала в комнате – листала журналы, включала телевизор, копалась в палехской шкатулке, где лежали брошки, бусы и колечки. Наконец отец уезжал, и начинался мой праздник.
Теперь Ивочка целиком принадлежала мне, и только мне. Во-первых, она не кормила меня супом, мы пили чай с хрустящим ореховым печеньем, болтали обо всем на свете и ехали гулять в центр.
