Был он балагур, весельчак, выпивоха и бабник. Тощий, невысокий, длинноносый, с роскошной копной темных кудрей. Был он женат на фронтовичке, медицинской сестре, которая и выходила его в госпитале. Была она старше его на добрый десяток лет, простая, добрая деревенская тетка, любившая Яшку безоглядно и, конечно, спускавшая ему все его пьянки и загулы. Росла у них дочка Маринка, которую Раиса родила уже после сорока. Про жену Яшка говорил:
– Райка – человек! Ее никогда не брошу. Она друг, а дружба важнее любви.
А вот Маринку – тощую, носатую, точную свою копию – Яшка любил. Любил как мог.
Яшка мог пропасть на неделю, две – уехать в Питер к друзьям, в Севастополь – просто поплавать в море, в глухую деревеньку – попариться в русской бане или просто потерять голову на пару недель от какой-нибудь новой знакомой, у нее и остаться. Раису он никогда ни о чем не предупреждал, да она и не ждала. А когда блудный муж возвращался, трезвый ли, пьяный, потрепанный и в помаде, пахнувший другой женщиной, она его обстирывала, пришивала пуговицы к пиджаку, крахмалила рубашки, стригла буйные Яшкины кудри – и ничем и никогда не попрекала.
Лишь изредка вздыхала:
– Господи, когда же ты, чертяка, угомонишься, дождусь ли я этого светлого дня?
– Не дождешься, Райка, не рассчитывай! – радостно кричал из ванной Яшка, намыливая свое тощее тело мочалкой и сбривая опасной бритвой многодневную щетину с узких высоких скул.
Периодически он устраивался на работу – то экспедитором, то курьером, то грузчиком в булочную, но долго нигде не задерживался.
Иногда на недели застревал дома, не пил, ходил с авоськой за хлебом, играл с дочкой и ночами запоем читал. Тогда вот для Раисы наступали счастливые дни. Но ненадолго. Вскоре Яшка опять исчезал. Странно, но женщины его обожали. Он так плавно и перетекал – из романа в роман. Харизма – так, наверное, сказали бы сейчас.
Жил он по соседству с Ивочкой и однажды (на ее беду, как говорила мама) они и повстречались. На улице. Яшка хромал за ней от метро, бесконечно что-то болтая о ее женской прелести и декламируя Мандельштама и Пастернака.
Напросился на чай. Она почему-то его пустила. Пожалела, что ли? И начался их безумный роман. Теперь Яшка был постоянен: жил легально на два дома – то у Ивочки, то у Раисы. Пить стал меньше, но все равно, конечно, срывался. Раиса знала про Ивочку и звонила ей вечерами.
– Наш у тебя? – волновалась она.
Сначала Ивочка страдала и гнала Яшку домой, а потом привыкла.
