– Ну да…
– И так и не сказали, кем вы ей приходитесь?
– Она не ребенок уже, – с сомнением повел плечом Полесов, – думаете, ей не все равно?
Собственно, что мне было нужно, я уже услышала и, резко развернувшись, вихрем вылетела из кабинета. Смотреть в глаза Ильицкому я опасалась, поскольку теперь мне было стыдно за свое неподобающее поведение.
Дверь за моей спиной закрылась, и я услышала, как подошел Кошкин.
– Лихо вы, Лидия Гавриловна… – он почему-то усмехнулся, – не ожидал, право.
Я ему не ответила, а вместо этого четко, стараясь отринуть эмоции, выложила свои соображения:
– Сорокин – человек, который использовал Катю и который хотел ее убить, чтобы она его не выдала, – он не отец ей, – ровным голосом сказала я.
– Она лишь думала, что он ей отец. Вероятно, он узнал историю Кати и внушил ей это, чтобы она ему помогала. Но этот человек, разумеется, не Полесов.
Впрочем, Кошкин и сам уже это понял, потому как не поверить в искренность Георгия Павловича в этот раз было сложно. Поэтому он лишь кивнул согласно.
Но все же сказал:
– Полесова нельзя теперь просто так отпустить… он знает, что вы помогаете полиции, и выдаст вас – вольно или невольно. И нужно еще прояснить, почему он пришел с револьвером.
На этот раз кивнула я, и Кошкин снова скрылся за дверью.
Мы с Ильицким остались наедине в безлюдном темном коридоре. Я отворачивала лицо, и все внутри меня было сейчас натянуто, словно струна, – руки все еще дрожали, и больше всего мне хотелось что-нибудь разбить. Я и ушла так резко из кабинета, чтобы не разбить это «что-нибудь» о голову Полесова.
И я была очень благодарна Евгению, что он не стал ни спрашивать у меня что-либо, ни ругать, ни отпускать остроты – лишь без слов обнял меня и прижал к себе, словно убаюкивая. Мне так хорошо и тепло стало в его объятиях, что даже глаза мои увлажнились.
– Женя, – всхлипнув, попросила я, – пообещай мне, что никогда больше не позволишь мне ввязаться ни во что подобное. Я не хочу быть такой… какой была только что.
– Это намек, чтобы я прямо сейчас повез тебя на вокзал? – спросил он вполне серьезно.
– Нет, потом, – поспешила объяснить я, вытирая набежавшие все-таки слезы, – Сорокина нужно найти, но после – никогда.
Я вовсе не шутила, но Ильицкий отчего-то хмыкнул, отнял мое лицо от своего плеча и сказал снисходительно:
– Ну-ну. Зарекалась баба в девках ходить.
Я ответила ему хмурым взглядом, потому что хоть и не совсем поняла эту русскую поговорку, догадалась все же, что она не вполне приличная.
