То ли глазами чистыми, то ли сутью женской, что из них выглядывает, то ли своей непохожестью на остальных обитательниц Белвиля. Среди крупных и рослых стобардских баб эта казалась экзотическим цветком, выросшим на раскисшей грязи затерявшегося в Алмазных горах замка.
Зверь рассерженно заворочался внутри. Не принимает. Опасается. Помнит, чем его последнее увлечение закончилось. Не хочет привязываться.
Девчонка ткнула рукой в сторону стола. Бумага. Что-то она там написала.
Штефан наклонился, вглядываясь в ровные строчки.
— Почему сразу ко мне не пришла? — спросил и тут же вспомнил, как она из его рук бокал выбила. — Погоди, выходит, ты специально тогда?.. — не договорив, повернулся к служанке.
Та неловко прикусила губу и кивнула, не сводя с него настороженного взгляда. А глазищи так и сверкают! До души достают.
— Значит, я тебя поблагодарить должен?
А зверь не верит в такое благородство. И ум уже варианты просчитывает. Слишком подозрительная девчонка. И на обычную простолюдинку не похожа. Сейчас, когда одета не в рванину, это особенно в глаза бросается.
И дух у нее такой… вольный. Свободный. Чувствуется, что не под гнетом выросла. Мардис… Как она из приморского города в Алмазных горах очутилась? Не самый ближний путь.
— Родители живы? — спросил он.
В ответ — небольшая заминка, а следом отрицательный взмах ладони.
— Как оказалась в Белвиле?
Ага. А глазки-то потемнели. И прозрачность из них исчезла, непроницаемыми сделались, как зеркало. И губы плотно сжались, словно девчонка боится слово лишнее ненароком обронить.
Выходит, не всегда немая была?
Из-под пера побежали-поскакали торопливые буквы.
«Работу искала», — прочитал он.
— Далеко же от дома ты ее нашла, — усмехнулся он, а зверь шептал: «Не верь, обманет!»
Служанка развела руками и подняла взгляд вверх, словно бы говоря: «На все воля Создательницы». А у него так и свербело внутри недоверчивое, ворочалось то тяжелое, что в душу влезло, едва в Белвиле оказался. И зверь злился. Злился и не верил. «Все бабы лгут, — непримиримо рычал он.
— Никому веры нет, любая обмануть может».
Штефан подошел к столу, взял графин и вылил в стакан оставшиеся на дне несколько капель вина. А потом достал из дедовой шкатулки саретус — камень, определяющий яды, — и опустил его внутрь. Серый невзрачный кусок породы мгновенно засиял ярким алым светом.
Штефан нахмурился. Все-таки успели яд сыпануть.
— Сможешь голоса узнать? — посмотрел он на служанку.
Та задумалась, а потом неуверенно кивнула.
