И я хочу быть с тобой столько, сколько это возможно, пока…
Она не договорила, а он усмехнулся.
— Прости, Мира, но у меня нет времени. Я распоряжусь подготовить твою карету.
В комнате повисло молчание. Штефан не торопился его нарушать, внимательно наблюдая за стоящей напротив девушкой. Все-таки хороша. Удивительно хороша. Не зря Миру называют первой красавицей империи.
— Выгоняешь? — спустя несколько минут спокойно спросила Бранимира, и в этом спокойствии ему почудился дурной знак. — Что ж, я уеду. Только не рассчитывай, что сможешь меня вернуть, Штефан.
Он и не рассчитывал. Наверное, сейчас, когда между ними все стало окончательно ясно, он даже испытал облегчение. И теперь ему хотелось только одного — чтобы Бранимира поскорее уехала и он смог бы наконец заняться делами. И заглушить ими ту тоску, что прочно поселилась внутри.
— Рад был снова тебя увидеть, Мира, — Штефан поцеловал холеную белую ручку и поднял взгляд на прекрасное, но непроницаемое в своей бесстрастности лицо.
— Благодарю за гостеприимство, лорд Крон, — обронила Бранимира и отвернулась.
Больше они не разговаривали. Девушка отошла к окну, а Штефан постоял немного, глядя на ее прямую, обтянутую синим шелком спину, и вышел из спальни. Ему там нечего было делать. И хотя зверь недовольно рычал внутри, Штефан был рад, что четырехдневному безумию пришел конец. Он словно вернулся к себе прежнему. Еще бы совесть унять… И лицо девичье, синеокое поскорее забыть.
Он провел по лбу рукой и посмотрел на серые каменные стены.
В душе всколыхнулась старая нелюбовь к родовому замку. Все-таки удивительная штука — жизнь. Думал, никогда больше не вернется в Белвиль, однако из всех мест, куда мог уехать, выбрал именно его — мрачный, холодный дом своего прошлого. Перед глазами неожиданно ярко мелькнуло видение: темнота подвала, дед, держащий на поводке Молнию, тяжесть ритуального ножа и умные синие глаза, глядящие на него преданно и обреченно. Штефан поморщился. Она ведь все понимала, его верная Молния. Знала, что ее ждет, и все равно любила его.
И свои руки, обагренные кровью волчицы, он тоже помнил, как и застывшее в неподвижности тело, алые пятна на белоснежной шкуре, пушистый хвост, безжизненно свисающий с каменного стола.
Штефан нахмурился. С чего это его на воспоминания потянуло? Столько лет прошло, думал, забыл уже, а вот поди ж ты, вернулось, всплыло в памяти, душу всколыхнуло. «Молодец, Штефан, — зазвучал у него внутри голос деда. — Ты с честью выдержал испытание.
