— Помнится, давеча я у лорда Крона одну вышивку видел, обережную. И была она весьма странной, на оборванном лоскуте шитой. И символы на ней необычные вились, запретные.
Он резко сжал мою шею и прошипел:
— Твоих рук дело? Отвечай!
Я замотала головой.
— Не хочешь по-хорошему?
Ледяные пальцы впились в кожу ногтями. Воздуха стало меньше, я хватала его ртом и никак не могла вздохнуть. В глазах стало темнеть…
— Что здесь происходит? — голос арна прозвучал так неожиданно, что руки на моей шее дернулись и тут же ослабили хватку.
— Да вот, ваше сиятельство, пытаюсь узнать, где служанка была, когда вас отравить пытались.
Тон дознавателя изменился, стал смиренным и чуточку заискивающим.
— Эту? Допросить? — пренебрежительно хмыкнул арн. Он подошел ближе, остановился напротив и устало махнул рукой. — Можете отпустить убогую, она ничего не знает. Да и умом ее Аэст обидел, даже если бы что и знала, все равно бы забыла.
Он кивнул, приказывая имперцу меня отпустить, и сказал:
— Иди на кухню. Там работы непочатый край, а ты тут прохлаждаешься.
Лорд Штефан глядел сумрачно, как-то мимо, словно бы ему противно было на меня смотреть. Сердце больно сжалось. Правильно. Что для него какая-то служанка! Он даже имени моего не помнит, слышала я, как он дану Кражичу «этой девчонкой» меня называл.
— Ну? Чего застыла? — грубо спросил арн. — Бегом отсюда!
Я сорвалась с места. Меня душили слезы, но я не могла допустить, чтобы мою боль увидели.
— Я ж говорю, убогая, — хмыкнул граф и обратился к дознавателю: — Дан Зданич, у меня к вам одно дельце есть…
Продолжения фразы я не услышала.
Дверь за мной закрылась, и я побрела по коридору, не зная, радоваться приходу арна или огорчаться тому безразличию, что в глазах его застыло.
«Возьми себя в руки, Элиния, — впервые за два года я вернулась к своему настоящему имени. — Вспомни о гордости. Пусть сейчас ты простая служанка, но в твоих жилах течет благородная кровь. Не стоит унижаться и мечтать о мужчине, который на тебя даже не смотрит!»
Не сказать, чтобы это внушение помогло унять боль, но хотя бы плакать я перестала.
— О, Илинка, а ты откуда такая растрепанная?
Голос Микошки заставил меня отвлечься от невеселых мыслей. Старик загородил дорогу и прищурился, разглядывая мое зареванное лицо.
Я попыталась объяснить, что тороплюсь.
— А куда теперь торопиться? — философски вздохнул Микош. — Видала, что делается? Нету у нас больше начальников, окромя хозяина. Были все, да вышли.
