Они потрясающего коричневого цвета, и я нахожу почти несправедливым, что у мальчиков, сшитых вместе темной магией и жестокими намерениями, всегда самые красивые глаза.
Я ходил на терапию один раз.
Один раз, один-единственный прием, который длился, может быть, двадцать пять минут, прежде чем психиатры отказались работать со мной дальше.
Мне было двенадцать, на пять дюймов ниже, чем сейчас, и я пытался заколоть своего девятнадцатилетнего брата на кухне во время рождественской вечеринки после того, как сломал ему нос и правый сустав.
Забавно, я мало что помню, кроме того, что мне говорили, и с прекрасным зрением я помню, как сидел на кухонном полу и смотрел, как связанные люди дергают за ниточки, звоня лучшим пластическим хирургам и врачам, которых можно купить за деньги.
Моя мать плакала, держа лицо Дориана в своих руках, в то время как он прижимал к лицу окровавленный носовой платок, отмахиваясь от нее. Они выбежали за дверь, вскоре после этого все ушли, и никто даже не искал меня.
Не для наказания. Не для беспокойства. Даже не спросить, зачем я это сделал. Ничего такого. Единственная причина, по которой меня отправили на терапию, заключалась в том, что моя бабушка настояла на этом, чтобы сохранить имя Колдуэлл. Утверждая, что у меня временное взрывное расстройство, что угодно, лишь бы это выглядело лучше.
Все они вальсировали прямо мимо кухни, где я сидел, сжимая свои разбитые костяшки пальцев в руке, наблюдая, как они смотрят сквозь меня, как будто я всего лишь стекло.
Что-то, на что можно только смотреть, но не на что. В отличие от Дориана, который был не чем иным, как чистым золотом.
Это был мой первый удар. Мой первый взрыв ярости, который я не смог сдержать. Я физически не мог больше это выдерживать, надо было что-то делать. Я хотел сделать ему больно. Я хотел убить его.
Я подошол к холодильнику, взял пакет с замороженным горошком, зная, что холод поможет снять опухоль. Рук научил меня этому еще до того, как мне исполнилось семь.
Дориан учился на втором курсе в Холлоу Хайтс и решил, что ему нужен офис, учеба, трах с девчонками и прочая чушь, которую он наговорил моим родителям. Вместо одной из пятнадцати тысяч других свободных спален он занял мою оранжерею. Он выбрал ее, потому что знал, что это единственное место в этом чертовом доме, где я могу находиться. Ему даже не нужен был офис, он просто хотел еще раз показать мне, что все в моей жизни принадлежит только ему.
