— Разве нет? — усмехается он, сжимая челюсти. — Тогда просвети меня. Если он действительно, блядь, любит тебя, то, где он? Потому что я чертовски уверен, что не вижу его здесь, ломящимся в мою дверь, чтобы сражаться за тебя.
Ужас пронзает меня, и я отступаю на шаг, по-настоящему слыша, что он говорит. Айзек не пытался бороться за меня.
— Нет, — говорю я, качая головой. — Он любит меня. Я знаю, что я чувствовала.
— Верно, — хмыкает Остин, глядя на меня так, словно я всего лишь кусок грязи у него под ботинком.
— У тебя было какое-то долбаное увлечение им в течение двенадцати лет, но ты на самом деле не знаешь его, не так, как я, и ты, ты ни черта для него не значишь. Тебя легко трахнуть, как и любую другую женщину, которая когда-либо бросалась ему на шею. Это неловко. Итак, вот что сейчас произойдет. Ты прекратишь все, что, блядь, ты с ним делаешь, и никогда больше его не увидишь. После этого, может быть, мы поговорим. А до тех пор проваливай нахуй. Мне нечего тебе сказать.
Я падаю на пол, когда каждая частичка меня разлетается вдребезги, очерняя и без того разбитые фрагменты моей души. Слезы текут из моих глаз, скатываясь по щекам, а в центре горла образуется тяжелый комок, из-за которого почти невозможно дышать.
Как он может быть таким жестоким?
Я позор. Он никогда не полюбит меня. Его здесь нет, он не борется за меня.
Остин прав.
А я просто дура. И все, что я сделала, — это подготовила себя к тому, что меня оттолкнут. Я знала, что это возможно, но я чувствовала это.
Эта связь между нами была реальной. Я не могла себе ее нафантазировать. И когда он поцеловал меня в своей гостевой комнате и отнес в свою постель… Это что-то значило. Я знаю, что это имело значение.
Но если бы Айзек действительно испытывал ко мне что-то настоящее, то, несомненно, он был бы здесь, делая все возможное, чтобы попытаться все исправить, бороться за одобрение Остина. Так, где же он, черт возьми?
Опустошение овладевает мной, пока я не превращаюсь в беспорядочное месиво на полу Остина, а затем, даже не оглянувшись, мой брат уходит, оставляя меня погрязать в жалости к себе и душевных терзаниях.
Проходит почти двадцать минут, прежде чем я нахожу в себе силы подняться на ноги. Я не слышала и не видела Остина с той самой секунды, как он ушел, и все, что я знаю, — это то, что он прав. Я должна покончить с Айзеком. Я придумала все это в своей голове.
Он не пытался бороться за меня.
