Он лежит на широкой кровати и делает вид, будто спит. Руки вытянуты поверх уныло-серого покрывала. Ухоженные руки денди, удивительно, сколько в них, да и во всем его подтянутом теле, спрятано физической силы. Если бы рядом со мной в тот момент, когда Искорка испугалась и понесла, оказался кто-нибудь из многочисленных охотников за приданым, лощеных, инфантильных педантов, я бы точно погибла.
Он открывает глаза. Как такие теплые каре-зеленые глаза могут так холодно смотреть? Впрочем, холодность взаимна. Я никогда не доверяю людям, врывающимся в мою жизнь неожиданно.
Они приносят несчастья.
– Я принесла фрукты, – говорю я, замороженная его взглядом. – Помощница отца утверждает, что так я выскажу вам благодарность за спасение. Не находите это старомодным?
– Я нахожу, что помощница вашего отца имеет кое-какие понятия о хорошем воспитании.
От его голоса, по-мужски мягкого, у меня вдруг екает сердце. И это злит.
Владислав хорош собой и совершенно не похож на мужчину, способного остановить понесшую лошадь.
Старательно избегаю взглядов на него, смотрю в окно, где за стеклом нехотя просыпается весна. В луче холодного солнца, разделенного решетчатым окном, плавают пылинки. Дощатый выскобленный пол расчерчен теневой мозаикой.
– Почему вы отказались от оплаты лечебницы?
– Я не бедный человек, нима Вишневская, и вполне способен оплатить свое лечение. – Он морщится, глухо кашляет и невольно хватается за грудь.
Вдруг понимаю, что, очевидно, ему тяжело говорить. Кастан запрашивал в лечебнице заключение профессора на тот случай, если пострадавший суним Горский захочет подать на меня в Мировой суд.
Взбесившаяся лошадь подмяла его и сломала два ребра, тогда как я отделалась царапиной и потрепанной гордостью – раньше меня считали одной из лучших наездниц столицы.
– Вы знали, кто я, когда бросились на помощь?
Его прямой взгляд пронзает насквозь.
– Определенно.
– Если бы я не была Анной Вишневской, вы бы меня спасли?
– Нет.
Однозначные ответы, не дающие простора для фантазий об идеальном герое.
Обычно мне было плевать, что в отношении меня людьми двигала меркантильность, но сейчас почему-то стало обидно.
– Благодарю за честность, суним Горский.
Он следит, как я ставлю на тумбу корзину с фруктами, достаю из ридикюля, перекинутого через плечо, бархатный мешочек с вышитым гербом дома Вишневских. Под пальцами перекатываются мелкие камушки. Это бриллианты особой огранки. Я пристраиваю кошель на фрукты."
"– Съешьте зимнюю клубнику, – произношу я.
