Хмыкнул, разглядывая довольно жуткий на вид рубец и полосы от медвежьих когтей, затем бросил в сторону хозяина:
— Принеси мне чистую тряпицу и самого крепкого вина, что у тебя есть.
После чего, задумчиво похлопывая о ладонь все тем же кинжальчиком, негромко осведомился:
— Как звать тебя, добрый христианин?
— Е… Кх-кх… Елпидий[124].
— Мить?.. Ой.
Добросовестно молчавший (несмотря на буквально изводившее его любопытство) царевич Иван, увидев в руках старшего обнаженную сталь, все же не выдержал и нарушил собственное обещание.
— Говори уж.
— Мить, а ты его что, резать будешь? Да? А ему не больно будет?
Услышав еще одно оханье, Дмитрий повернул голову, обнаружив дородную купчиху и быстро спрятавшуюся за нее долговязую девицу примерно тринадцати-четырнадцати лет. Дальше подпирали стены сразу три довольно миловидные женщины, одна из которых имела явное сходство с купцом, а за ними что-то тихо бубнил мужичок с животом героических пропорций, явно не решаясь переступить порог. Ну и охрана, куда же без нее!
— Родные — останьтесь, остальные — вон.
Повернув голову обратно к брату, он с легкой приободряющей улыбкой осведомился:
— Страшно?
— Не-а.
— А тебе, именуемый «надеждой»?
Облизнув потрескавшиеся губы, Елпидий, высохший чуть ли не до состояния скелета, обтянутого кожей, чуть дернул затылком в отрицании.
— Правильно. Надежда умирает последней.
Небрежно ткнув кончиком вытянутого булатного жала в ногу, наследник без малейшего интереса осведомился:
— Чувствуешь?
— Кх-ха.
Нет.
— Так?
— Да!
Оставив на ногах больного несколько мелких ранок, Дмитрий взял тряпицу из рук отчего-то побледневшего купца, обильно смочил в большом кубке и обтер часть спины больного, видневшуюся в большой прорехе на нательной рубахе. Поморщился от мощного винного духа, придавил рубец собственной рукой и скомандовал:
— Вдохни. Глубже! Выдохни."
"Тихий и какой-то нутряной хруст совпал с жалобным вскриком купеческого сына, а царственный отрок, подержав свою ладонь над шрамом, перевел ее чуть выше.
— Жгет… Господи, мука какая!.. Тятя, больно!!!
Задергавшегося было на своем ложе больного мигом придавил дюжий страж, а в дальнем углу едва слышно заплакала купчиха. Не обращая никакого внимания на вой исцеляемого, десятилетний мальчик еще немного подержал ладонь у его спины, затем мимолетно коснулся коленей и голеностопа. Напоследок еще раз провел рукой вдоль всего тела и по-прежнему тихо распорядился:
— Перевернуть.
