– Люблю я тебя, матушка, и болит у меня в груди, когда вижу, как ты этому…
– Станислав, – мягко перебила она.
– …как ты Доброгневу все с рук спускаешь.
– Околдовала его девица, сам ведь видел, темным путем она шла. – Матушка обняла Станислава, положила голову ему на грудь. – Не может человек сопротивляться заговорам и силе неведомой, вот и попался твой батюшка на крючок."
"Спорить можно было бесконечно – не слышала его матушка, отказывалась внимать доводам разума. Либо и впрямь так Доброгнева любила, либо смирилась со своей судьбой и решила просто ей не противиться.
– Праздник будет, – сказал Станислав, – в честь нового царя.
– Людям не помешает от горестей отвлечься, что правда, то правда, – откликнулась матушка.
– Правильно ли это? Пока народ от хвори страдает, мы им плясать предлагаем.
– Всегда были хвори, всегда были смерти, так что ж теперь жизнь на потом отложить? Пусть поедят вволю, пусть попляшут да меду выпьют. Думаю, Елисей на угощения не поскупится.
Станислав пожал плечами: его-то дело маленькое – выйти из палат и сестру оберегать, а все остальное отныне новый царь решать будет.
– Видал, как Елисей на Ведану смотрит? – вдруг спросила матушка.
– Видал.
– Как думаешь, дрогнет сердце твоей сестры?
– Может, и дрогнет. Елисей собой хорош, юн и добр, да только Ведана больше внимания слепому мальчишке уделила, чем ему.
– Сердобольная она, – вздохнула матушка. – Ты присмотри за ней, хорошо?
– Хорошо. А вы когда в путь отправитесь?
– После праздника.
Не хочет твой отец задерживаться в Яриловом граде и царю глаза мозолить.
Станислав спорить не стал, распрощался с матушкой, прошел по гулким переходам и выбрался на улицу. Солнце светило, но он этого не видел – его самого словно окутала пелена. Пахло кострами, суетились слуги – готовились к празднику. Весь двор у царских палат заставили столами, из погребов выкатывали бочки.
Выйдя из царской крепости, Станислав спустился в город. Люди по привычке кланялись ему, а он кивал в ответ, пытался улыбаться.
Все потеряла его семья: и уважение, и положение – благодаря Доброгневу и его страсти к проклятой Чеславе.
Не говорил об этом Станислав отцу, но черноглазая змея и к нему приходила, едва ему восемнадцать исполнилось. Все ластилась, словно кошка, вопросы задавала разные. Позволяла себе на постели его лежать, улыбаться призывно, да только Станислава не радовало это внимание, а доводило до тошноты. Выгонял он колдушку, а сам мучился до утра.
