— Врач сказал от нескольких часов до нескольких дней? — жевала она бутерброд, глядя в стеклянную стену, за которой неподвижно с повязкой на голове и лейкопластырем на лбу лежал Гарик.
— Да именно так он и сказал, — кивнула я, так и не притронувшись к своему бутерброду.
— А Миро̀? Ты позвонила Миро̀?
— Я всем позвонила, — кивнула я. — Отцу Гарика в Швейцарию. Маме Гарики в Атланту. Вадик с Маринкой уже приезжали. Мои родители будут вечером. На работу. Динару. Миро̀.
Я вздохнула.
— Только не говори… — отложила она бутерброд.
— Не говорить что?
— Вы расстались из-за Гарика?
— А как ты себе представляешь иначе? Я либо здесь, либо там. И я здесь.
— Но ты же его любишь.
— Да, я его люблю. Но Гарика я люблю тоже. И это… — я покачала головой. — В общем, тут нечего обсуждать, Вета. Больше нечего.
— А что ты будешь делать, когда он очнётся?
— То же, что я делаю сейчас. Ему нужен уход. Нужны присмотр и забота. И у него есть я.
— А как же твоя работа?
— Ты думаешь, я могу сейчас думать о работе? О чём-то другом? Думаешь, для меня есть сейчас что-то другое? Важнее? Ценнее? Вся моя жизнь сейчас — вот этот писк, — показала я на стекло, за которым пищал монитор сердечного ритма Гарика.
— Больше ничего. И угадай, какой цвет я буду ненавидеть, когда мы отсюда выйдем? — показала я на бирюзовую отделку стен.
От нескольких часов до нескольких дней — столько должно было уйти у Гарика на то, чтобы очнуться. Но уже пошла вторая неделя, а он не просыпался.
Первые дни я, почти не отрываясь, смотрела на монитор и невольно считала удары его сердца — ритмичное пиканье прибора, что невозможно было не считать.
Когда в палате проходили процедуры, стекло между нами закрывали шторой. Но и тогда я слушала этот ритмичный писк — он почти не менялся.
— Электромагнитные импульсы мозга в норме, — сказал врач, мне показалось озабоченно, день на третий. — Мозг жив, он работает. А знаете, вы можете с ним говорить, — сказал он с воодушевлением, словно это должно помочь.
— Хорошо, если вы будете его касаться и что-нибудь рассказывать. Это важно.
Мы перенесли моё кресло в его палату.
Теперь я даже спала на его ногах. На одной, слушая, как бьётся сердце. Или на его руке. Или рядом, держа его руку в своей.
Я не знала, что ему рассказывать, поэтому просто вспоминала всё, что помнила.
Про их школьные проделки с Вадимом.
Как однажды они притащили из леса целую охапку земляники. А в следующий раз — полоза.
