Иду и чувствую, как тяжелеет сердце, как оно опускается вниз, ставшее непомерным грузом, ношей, которую вынести не в силах.
Никогда не тяготился этим органом в груди, однако сейчас мне тошно от того, как ему там, под клеткой из ребер.
«Ты бы только знала, каково мне сейчас! Отрицал все и докатился до точки, когда уже не признать невозможно, но слишком поздно…» — повторяю про себя.
Тошно от того, что ничего не помогает. Моника все так же в коме, а все эти визиты, беседы, разговоры с пустотой… так изматывают.
«Эта хрень не работает!» — думаю с отчаянием.
Пальцы ложатся на ручку двери. Сын привычно лежит на сгибе локтя второй руки, приятный, теплый комочек жизни, ради которого держусь. Если бы не он… Даже не знаю… Наверное, я просто бы лег рядом с Моникой подыхать.
А так… Это же наш ребенок. Мой и ее.
Моя ответственность.
Сын.
До сих пор без имени.
Надо придумать. Решить самому… Иначе никак.
Ответственность.
В голову холодной змеей проскальзывает мысль, полная страха:
«Если Моника не очнется?»
Страх такой сильный и гулкий, что забивает все прочие мысли.
Чувство реальности ускользает. Пол под ногами — топкий, мягкий, словно ил. С трудом выныриваю на поверхность.
Этому не бывать.
Если здесь не помогут, значит, к другим врачам, в иные клиники отвезу. Эти врачи просто слишком мало стараются. Ленивые. Нерасторопные… Бездари!
Стиснув зубы, открываю дверь и застываю, увидев рядом с кроватью Моники целое скопище врачей.
Облепили со всех сторон!
В мыслях — самое дурное.
Больше суток меня не было здесь, у ее кровати.
Вдруг… дурное что-то случилось.
Приборы там заклинило или что-то в этом роде.
В моем мозгу, подавленном страхом, суетится мысль, слишком катастрофичная и ужасная, чтобы ее вслух даже про себя произнести.
Я боюсь, что все… финишная… Черта!
Она перешагнула черту, а я все прозевал. Меня рядом не было.
Как не было рядом в момент, когда на нее напали.
Груз принятых решений и собственных ошибок слишком тяжкий.
Грохот сердца отзывается внутри звоном огромного, тревожного колокола.
По венам тянет заунывный мор мурашек.
Бросаюсь вперед, расталкивая врачей. Прижимая к груди ребенка, работаю локтем второй руки, не церемонясь, отбрасываю медиков в сторону."
"Возмущения и сдавленные крики — лишь фоном.
Перед глазами — молочный туман!
Белые простыни, кошмарно белые, поверх которых отчетливо вижу тонкие запястья. Кожа слишком бледная, на ней отчетливо проступают веснушки и синеватые вены.
