– Хочешь, чтоб мы все сдохли? Чтоб все наши труды пошли псу под хвост?» Даже Пинучча навестила Лилу и, поджимая губки, сказала, что и сама была бы рада видеть шафером торговца из Флоренции, но надо быть разумной: нельзя рушить брак и перечеркивать любовь из-за всякой ерунды.
Минул день, минула ночь. Нунция все это время молча сидела в углу комнаты, ничего не делала, но и спать не уходила. Потом потихоньку выбралась на улицу и отправилась ко мне. Она просила меня поговорить с Лилой и вразумить ее. Соблазн был велик: я долго думала, чью сторону должна занять.
На кону стоял брак – соединение не только чувств, но и интересов. Я испугалась. Я знала, что могу публично выступить с критикой понятия Святого Духа и бросить вызов авторитету преподавателя богословия, но понимала, что на месте Лилы мне точно не хватило бы смелости накануне свадьбы взять и сбежать чуть ли не из-под венца. Меня терзали сомнения. Я догадывалась, что, стоит мне ее подтолкнуть, она так и сделает. В глубине души я сознавала, к чему стремлюсь на самом деле: вернуть себе бледную Лилу с конским хвостом, хищными прищуренными глазами, в дешевом тряпье.
Чтобы она ни обликом, ни поведением больше не напоминала Жаклин Кеннеди местного разлива.
Но на свою и на ее беду я решила, что с моей стороны это было бы подло. Я верила, что желаю ей добра и не хочу, чтобы она вернулась в беспросветную тоску дома Черулло. Вот почему с красноречием, достойным лучшего применения, я принялась ее убеждать: «Лила! Сильвио Солара – не Марчелло и даже не Микеле; ты не хуже меня знаешь, что смешивать их нельзя, ты сама не раз об этом говорила.
Не он затащил Аду в машину, не он стрелял по нас в новогоднюю ночь, не он против твоей воли проник в твой дом, не он распространял о тебе грязные сплетни. Сильвио просто будет шафером на свадьбе, а потом поможет Рино и Стефано с продажей обуви. В твоей дальнейшей жизни он не будет играть никакой роли». Я тасовала колоду, в которой нам обеим была знакома каждая карта.
Я напирала на то, что прошлое – это прошлое, а мы должны смотреть в будущее; что мы, в том числе они со Стефано, – люди совсем другого поколения, и у нас все будет не так, как было у наших родителей. Последний аргумент пробил брешь в ее глухой обороне, я это сразу почувствовала и усилила натиск. Она слушала меня молча, явно желая, чтобы я нашла те слова, которые смогли бы окончательно ее переубедить, и действительно понемногу сдавалась.
