Нино всегда смотрел грозно, как бы проникая взглядом сквозь вещи и людей, но при этом в его глазах как будто таился страх; Донато глядел на мир открыто, словно показывая, как он всех любит, и всем всегда улыбался. Нино, как и Лилу, что-то словно точило изнутри; оба они обладали каким-то особенным даром – или проклятием? – вечно испытывать недовольство, никому не доверять и бояться происходящего, тогда как Донато любил жизнь во всех ее проявлениях и каждую прожитую секунду воспринимал как абсолютное счастье.
С того вечера отец Нино стал для меня надежной опорой посреди мрака, сгустившегося в моей душе после поспешного отъезда его сына, удостоившего меня одним-единственным намеком на поцелуй, – мрака, который, как я с удивлением осознала, существовал в ней и до того, потому что Лила не отвечала на мои письма. «Лила и Нино знакомы, – думала я, – но близко никогда не общались. И все-таки, как я теперь вижу, они очень похожи: им никто и ничего не нужно, они всегда знают, что хорошо, а что плохо.
А что, если они ошибаются? Что такого ужасного в Марчелло Соларе? Тем более – в Донато Сарраторе?» Я не понимала. Я любила и Лилу, и Нино, мне их не хватало, хоть и по-разному, но я испытывала благодарность к Донато, которого ненавидел собственный сын и который уделял нам, детям, столько внимания, а той ночью на пляже Маронти подарил много спокойной радости. Я даже порадовалась тому, что никого из них – ни Нино, ни Лилы – нет на острове.
Я снова начала читать, написала Лиле последнее письмо, в котором сказала, что, раз она мне не отвечает, больше я ей писать не буду. Я все сильнее привязывалась к семье Сарраторе, чувствовала себя сестрой Маризы, Пинуччо и маленького Чиро, который полюбил меня и только со мной не капризничал; мы с ним вдвоем ходили собирать ракушки. Неприязнь ко мне Лидии окончательно сменилась симпатией и любовью. Она часто хвалила меня за усердие, с каким я выполняла любую работу: накрывала на стол, убирала комнаты, мыла посуду, присматривала за ребенком, читала.
Однажды утром она дала мне примерить свой сарафан, который стал ей тесноват. Нелле и Донато, которых мы позвали посмотреть, как он на мне сидит, очень понравилось, и Лидия подарила сарафан мне. Иногда мне казалось, что она относится ко мне лучше, чем к Маризе. «Она ленивая и своенравная, – жаловалась она на дочь. – Наверное, я мало ею занималась.
