И учиться не хочет, не то что ты!» «Ты такая же рассудительная, как Нино, – сказала она как-то, – только ты всегда приветливая, а он такой раздражительный». Услышав это, Донато выпрямился и принялся расхваливать старшего сына. «Нино – золотой парень», – сказал он и посмотрел на меня, как бы ища поддержки; я охотно закивала.
После долгого купания Донато ложился обсохнуть на полотенце рядом со мной и брал газету «Рим» – единственное, что он читал. Меня поражало, что человек, который пишет стихи и даже издал поэтический сборник, не читает книг.
Он ни одной не привез с собой и никогда не интересовался моими. Иногда он зачитывал мне вслух выдержки из статей, обращая мое внимание на отдельные факты, которые жутко разозлили бы Паскуале и, например, профессора Галиани. Но я молчала – не хотелось спорить с этим вежливым человеком, который так хорошо ко мне относился. Однажды он прочел мне статью целиком, от начала до конца, через каждые две строчки оборачиваясь к Лидии с улыбкой, на которую та неизменно отвечала улыбкой.
Дочитав, он спросил меня:
– Тебе понравилось?
Статья была о поездах – о том, какие они быстрые и как благодаря им изменилась скорость передвижения по сравнению с прежними временами, когда люди ездили на телеге или ходили по деревенским тропинкам пешком. Статья была написана в возвышенном стиле, и читал он ее с чувством.
– Да, очень, – ответила я.
– А кто ее автор? Ну-ка посмотри!
Он протянул мне газету, и я с волнением прочитала:
– «Донато Сарраторе».
Лидия рассмеялась, он тоже. Они оставили меня на пляже присмотреть за Чиро и, на ходу перешептываясь, пошли окунуться. Я смотрела на них и думала: «Бедная Мелина!» – но не испытывала ни малейшей враждебности к Сарраторе. Я допускала, что Нино прав и между Донато и Мелиной действительно что-то было, я допускала даже, что Сарраторе изменял Лидии, – теперь, когда я лучше его узнала, мне было легче в это поверить, – но ведь жена его ни в чем не обвиняла, хоть и вынудила уехать из нашего квартала.
Но и Мелину я тоже понимала. Она влюбилась в этого необычного человека – железнодорожника, но при этом поэта и журналиста, – но ее хрупкий ум не выдержал столкновения с жестокой реальностью, в которой нет его. Мне нравились мои собственные мысли. В те дни я радовалась всему: своей любви к Нино, своей тоске по нему, чувствам, которые испытывала, возможности читать, думать и размышлять в одиночку.
