Потом постелила себе на кухне и снова села читать в надежде, что он придет. Я читала примерно до часу ночи, пока не заснула с включенным светом и раскрытой книгой на груди. Когда я проснулась утром, свет был выключен и книга закрыта. Я решила, что это сделал он, и по венам растеклось тепло от любви к нему – никогда раньше я не чувствовала ничего подобного.
Спустя несколько дней дела пошли лучше. Я заметила, что он время от времени смотрит на меня, а потом отводит глаза. Я спросила, что он читает, и сказала, что читаю сама.
Мы заговорили о книгах, заставив Маризу зевать от скуки. Поначалу он внимательно меня слушал, но потом, в точности как Лила, пустился в собственные рассуждения. Мне хотелось казаться умной, и я то и дело перебивала его, высказывая свои мысли. Впрочем, у меня это плохо получалось: судя по всему, мое присутствие доставляло ему удовольствие, только когда я молча ему внимала, так что в конце концов я оставила свои попытки. Впрочем, он рассуждал о таких вещах, над которыми я никогда не задумывалась или, по крайней мере, никогда не смогла бы говорить о них с той же уверенностью.
Он изъяснялся на литературном итальянском и рассказывал довольно увлекательно.
Порой Мариза, кинув в нас песком, перебивала Нино криком: «Хватит уже! Кому нужен этот ваш Достоевский! Достали уже со своими братьями Карамазовыми!» Тогда он резко замолкал, вскакивал и уходил: он шагал вдоль берега, опустив голову, пока не превращался в точку на горизонте.
Оставшись одни, мы с Маризой обсуждали ее парня, который так и не смог приехать к ней на тайное свидание, чем расстроил ее до слез. Что касается меня, то мне нравилось здесь все больше – даже не верилось, что жизнь бывает и такой. «Наверное, – думала я, – девушки с улицы дей Милле, вроде той, в зеленом, все время так живут»."
"Каждые три-четыре дня приезжал Донато Сарраторе, но оставался не больше чем на сутки и снова уезжал. Он говорил, что ждет не дождется, когда наступит 13 августа и он приедет в Барано на целых две недели.
Как только появлялся отец, Нино превращался в тень. Он ел и исчезал. Возвращался поздно вечером, не объясняя, где пропадал. Отца выслушивал с легкой мягкой улыбкой и, хоть никогда не вступал с ним в спор, всем своим видом показывал, что не согласен ни с одним его словом. Что-то определенное он сказал всего один раз – Донато как раз вслух мечтал о приближении 13 августа.
