Эта женщина молодится до помешательства и разбавляет жесткую диету из овощных соков и последних модных гастрономических изысков лишь бокалом-другим вина. Да, моя мать очень красива, с этим не поспоришь, однако она столь же двулична и лжива, сколь прекрасна. Мой бедный отец заплатил за свою ошибку сполна.
– Я слышала, ты встречался с Раджой, – обращается она ко мне.
– Да.
– И что же?
Близорукие глаза смотрят прямо на меня – мать слишком тщеславна, чтобы носить очки.
– Трастовая собственность переходит ко мне.
– А что получает Каролина?
– Ничего.
– Понятно. Но мы не можем позволить бедняжке умереть с голоду.
– Мы? – переспрашиваю я.
Щеки Ровены вспыхивают.
– Ты. Ты не можешь позволить бедняжке умереть с голоду. Хотя, с другой стороны, у нее есть собственный трастовый фонд, и когда ее отец покинет наш бренный мир, Каро унаследует целое состояние. Кит поступил мудро.
– Если мачеха не лишит ее наследства, – парирую я и отпиваю еще один совершенно необходимый мне глоток «Кровавой Мэри».
Мать поджимает губы.
– Почему бы тебе не предложить ей работу? Что-нибудь связанное с застройкой Мейфера? Дизайн интерьеров? У Каролины прекрасный вкус, и ей нужно отвлечься.
– Пусть Каролина сама решает, что ей нужно.
Мне так и не удалось полностью изгнать из своего голоса нотки раздражения. Моя мать по-прежнему определяет, что и кому делать в семье, которую она покинула много лет назад.
– Ты же не выгонишь ее из Тревельян-Хауса?
– Ровена, я не собираюсь лишать ее крыши над головой.
– Максимилиан, будь так любезен, называй меня «Мама»!
– Когда ты начнешь вести себя как мать, я непременно учту твое пожелание.
– Максим, – предупреждающе произносит Марианна, и ее глаза вспыхивают зеленым огнем.
Будто получивший нагоняй ребенок, я крепко сжимаю губы и рассматриваю меню, чтобы не наговорить лишнего.
Ровена солирует, не обращая внимания на мою грубость.
– Нам нужно поговорить о поминальной службе. По-моему, стоит провести ее перед Пасхой. Я закажу поминальную речь одному из моих лучших писателей, если только…
Ее голос срывается, и мы с Марианной удивленно отрываемся от меню.
У матери в глазах стоят слезы, и впервые с тех пор, как она похоронила своего старшего сына, Ровена не выглядит значительно моложе своих лет. Скомкав носовой платок с монограммой, она подносит его к губам, силясь взять себя в руки.
«Черт побери!»
Да я последний идиот! Она потеряла старшего сына… любимого ребенка.
– Если только? – подсказываю я.
