Симпатичный паренёк подхватил её рацию, обратившись сначала к Жежелеву:
— Товарищ командир, разрешите помочь новому бойцу. — Он как своей подмигнул Кате и доверительно сказал: — Ты, парень, не тушуйся — у нас люди хорошие. Настоящие.
— Отставить помощь, Солонухин! Это тебе не боец, а радистка, товарищ Зайцева. Кстати, старше тебя по званию.
— Ой!
Зардевшись как мак, Солонухин попятился к костру, а потом быстро юркнул за полог санитарной палатки.
— Видела? — хмыкнул Жежелев. — Побежал раненому другу обстановку докладывать.
Ты их гоняй, парней наших, не жалей, они на нового человека как мухи на мёд летят. Соскучились без новостей.
Он пропустил Катю вперёд, в землянку, и чиркнул спичкой, зажигая коптилку, сделанную из патрона.
— Ну как там в Ленинграде? Живёт город? У меня там жена и дочка.
…Катя долго не могла уснуть в первую ночь в партизанском отряде. Свернувшись комочком на нарах, она для тепла укрылась парашютом — он отлично защищал от холода — и думала, что со дня на день наши войска перейдут в наступление и обязательно случится что-нибудь необыкновенное, великое и прекрасное.
Например, Серёжа подаст весточку, что он жив. Пусть ранен, пусть изуродован, но главное — жив.
Желание увидеть Сергея было так велико, что Катя пробормотала присказку: «На новом месте приснись жених невесте», а сказав, тут же испугалась — вдруг приснится не Серёжа? Тогда пусть лучше вообще никто не приснится.
* * *По стенке землянки сочилась вода. Медленно — так же, как и время. Утром влага скапливалась под потолком, по миллиметрам сползая вниз до нар, на которых лежал Сергей.
В тусклом свете коптилки она светилась прозрачным хрустальным шариком.
«Как слеза», — подумал Сергей.
Он хотел поймать пальцем дрожащую каплю, но перевязка мешала шевелиться. Бинт на голове спускался на шею, охватывая грудь и живот.
— Множественные осколочные ранения, — сказала комендантша, — бровь рассечена надвое, но тебя, Серёженька, девушки и такого любить будут.
Разбитыми губами он не мог сказать, что девушки ему не нужны, потому что в Ленинграде живёт Катя — единственная и неповторимая.
На душе было паршиво: в памяти ещё не отгремел бой на аэродроме, в котором погиб Ненашев. Горячими камнями в мозгу ворочались видения трассы выстрелов, снова и снова дробно строчил пулемёт.
— Отходим!
Кто это крикнул? Ненашев?
Сергей обернулся как раз перед вспышкой, успев увидеть лицо Ненашева со странной кривой улыбкой.
Иссечённое осколками тело прошивало болью до самых пяток.
